Атолл (СИ)
Правда, у Джулии были свои представления о горизонтах, а именно - этажи универсальных магазинов и линии модных бутиков. Вот туда она и пыталась направить их совместный корабль. Она с легкостью тратила его деньги, заработанные им потом и унижением ущемленного писательского самолюбия. Сама Джулия находилась в творческом поиске. Она мнила себя художницей, для чего и приехала в Нью-Йорк, чтобы этот зверский город подтвердил её дерзновения.
Однако величайший гадюшник мира - Нью-Йорк - не спешил возвести её хоть на какой-то пьедестал. И то сказать, несмотря на свои внешние данные, какими-нибудь талантами или хотя бы прилежанием Джулия не отличалась. Она поступила в Нью-Йоркский художественный университет Cooper Union, попала в класс к мэтру современного искусства Хансу Хааке и известному искусствоведу Дори Эштон, проучилась два семестра и была отчислена за катастрофическую неуспеваемость.
Джон утешил её, сказав, что тоже не имеет мантии Лиги Плюща, зато имеет жизненный опыт и цепкий взгляд. Разумеется, он показал ей свой заветный журнал (трехлетней давности). В прекрасных глазах Джулии он прочел неподдельное уважение.
Через месяц или около того Джулия намекнула, что берлога Джона ей не нравится и что пора обзавестись "уютным гнездышком". Поднатужившись (Джон устроился еще на одну работу), они сняли квартиру в том же районе, но в более престижном доме. Это была квартира с одной спальней, гостиной и изолированной столовой. То есть самый минимум. Но даже за этот минимум приходилось платить изрядные деньги.
Оплатив первые счета по новой квартире, Джон понял, что надо устроиться на третью работу. Как-то он включил электробритву, да так и застыл с жужжащей машинкой в руке. Он увидел себя в коридорном зеркале и ужаснулся. Заросшие щетиной щеки ввалились, кожа стала дряблой, приобретя нехороший, серый оттенок. Глаза, как у загнанного зверя тускло блестели, и взгляд был невыразимо тоскливым. Кейн чуть не заплакал - так ему стало жалко себя, своей ускользающей молодости. Скоро тридцатник, а он по-прежнему НОЛЬ. Ничего не значащий ноль! Писатель, опубликовавший один рассказ. Ха-ха-ха!
Собственный смех Джону показался нехорошим, предвещающий сумасшедшие. Все можно еще наверстать, с надеждой подумал он. Нужно только суметь выкроить свободное время для творчества. Но где его взять - свободное время?
И тогда он стал писать ночью, на сон оставалось часа три, или два. Это были тупые часы творчества. Он помнил, как легко ему писалось по утрам, но теперь благодатные часы были у него украдены добыванием проклятых денег. Но постепенно он привык подключаться к информационному полю Земли и в ночные часы, и даже случались настоящие озарения.
Джулия тоже заметила, как трудно приходится её мужу, и она честно попыталась устроиться на работу, хотя бы секретаршей. Многие девушки мечтали заполучить жирную секретарскую работу в какой-нибудь богатой конторе на Мэдисон-авеню. Но и тут Джулия потерпела фиаско - она не продвинулась дальше первого года обучения машинописи, а в делопроизводстве оказалась вообще тупицей. "Я художник! - плакала она, - пошли вы к черту с вашими бумажками!"
После честной попытки устроиться на работу, Джулия со спокойной душой повела богемный образ жизни. Она целый день лежала возле телеящика, дымя "Честерфилдом", потом вдруг вскакивала и куда-то уходила, скорее всего - на какое-нибудь сборище художников, таких же бездарей, как она сама. Иногда Джулия подползала к мольберту. Картины из-под её кистей выходили какие-то вялые. В них не было ни дерзновения, ни фантазии, ни души, ничего, на чем бы глазу захотелось остановиться, а уму поразмышлять. Какая-то дурацкая мешанина красок, подписанная не менее дурацкой фамилией - Мэйберри. В мире изобразительного искусства Джулия позиционировала себя под девичьей фамилий. Фамилию Кейн она не собиралась прославлять, считая её провальным брэндом.
Именно тогда, с замаскированной брезгливостью глядя на полотна жены, Джон проникся отвращением к абстракционизму.
- Ну, как? - спрашивала Джулия у мужа, почесывая черенком кисти у себя за ухом (привычка, которая стала раздражать Джона). На подбородке и на лбу у нее виднелись мазки засыхающей краски (Сначала эта неряшливость казалась Джону очень милой, потом тоже стала раздражать).
- А ты не пробовала работать в другом стиле?
- В каком смысле? - Джулия нахмуривалась.
- Ну, в более реалистичном, что ли...
- Реализм - искусство для бедных, - авторитетно заявила Джулия. - Недаром он так прочно укоренился в России.
Джон не стал спорить, потому что, несомненно, мысли эти жена почерпнула на одной из своих арт-тусовок.
- А я пишу для богатых, - заключила его художница.
"И эта, некогда эпатажная фраза, не её", - подумал Джон, вспомнив, что это произнес когда-то Поль Гоген, чем шокировал французский бомонд. Тогда они еще стеснялись. Теперь это кредо любого художника.
Вот и он не удержался и прикончил кое-кого на своих страницах. Пустил, так сказать, кровушку... А что в самом деле, сколько можно...
- Ну и как богатые, заметили тебя? - это был провокационный вопрос.
Джулия глубоко вздохнула. Выдох принес запах фруктовой жевательной резинки "Джуси".
- Заметят, - наконец зло сказала она.
- О! - Джон взглянул на часы, - уже пять пополудни. Не пора ли нам, голубушка, испить чаю?
- Джон, сколько раз я просила говорить по-нормальному?
- А я по-ненормальному разве говорю?
- Ты выражаешься, как дундук из девятнадцатого века!
- О'кей, шмара. Шкандыбай на кухню, сваргань пойло чефирное, чтобы до задницы проняло. Так я нормально говорю?
Уголок рта Джулии презрительно затрепетал.
- Ты весь какой-то неестественный, - сказала она.