Игла бессмертия (СИ)

— Что, Тихон Лазаревич, не поможешь ли ты ещё, не попаришь ли меня? А то зазря жар пропадает.
— А как же муж? — глупо моргая, спросил герой-полюбовник.
— А что же он? Люди-то и хлебом делятся, неужто он жены пожалеет? Нет, скупцом он никогда не был.
С этими словами чаровница прильнула к Тихону всем телом: тяжёлыми грудями, тёплым животом, округлыми бёдрами и сама в губы поцеловала. Пришлось гостю ещё попотеть.
А после баньки был и стол, и рюмка вина, и мягкая перина, и снова жаркие объятия.
Устав от любовных трудов, Тихон возлежал челом на пышных персях Прасковьи, когда ему вспомнился наказ барина.
— Голубушка, скажи, а нет ли в вашем городке ведьм или гадалок? — спросил он сонно.
— Ведьм? Всякое болтают, люди бывают завистливы и злы, — ответила Прасковья и после недолгой паузы, улыбнувшись, добавила: — Кто и меня так кличет.
И в глубине её глаз блеснул зелёный огонёк. Однако ж Тихон этого уже не заметил, он сладко спал.
Утро следующего дня застало барина и слугу в разных местах и разных состояниях. Тихон посапывал на перине, а Воронцов, упавши ночью с лавки, спал на полу общей залы трактира; старушка стряпуха, услыхав шум, заботливо укрыла постояльца одеялом да подвинула поближе порожнюю кадку.
— Тихон, — простонал Георгий, проснувшись. — Ти-ихо-он!
Но голос его был так слаб, что никто не отозвался.
— О-о-о…
Голова разламывалась на части. Желая облегчить свои страдания, болящий осторожно сжал её руками, но, видно, в разломы не попал, так как боль лишь усилилась, к тому же его замутило.
— О-о-о… Ти-и-хон…
— Отведайте, барин, рассолу с ледника — первое средство недобрым утром, — послышался откуда-то со стороны ног голос старушки.
Сухая костлявая рука, показавшаяся дланью самой смерти, тихонько приподняла хрупкую голову и поднесла к губам горлышко кувшина. Холодная солёная жидкость показалась истинной амброзией, и Воронцов даже смог сесть.
— Уф… Спасибо, мать!
— На здоровье, барин, на здоровье. Ванюшку отослала за слугой вашим, скоро придут.
— Который час?
— К серёдке уж день повернул.
— Да-а…
Завершение ассамблеи терялось в плотном тумане, из которого островками выплывали разрозненные эпизоды. Здравицы и прочие тосты совершенно сразили его вчера, пусть он и не пил водки, ограничившись лишь французскими винами.
— Ушицы пустой не изволите? Тоже помогает. Или рюмку хлебного вина?
— Нет-нет, лучше принеси воды и вели седлать лошадей.
— Сделаю, барин, все сделаю.
Спустя полчаса явился хорошо выспавшийся и довольный как кот Тихон.
— Здравствуйте, барин, на все времена! — звучно поприветствовал он хозяина.
Слова ударили по вискам, и Георгий сморщился.
— Говори тише, набат пожарный. Собирай вещи, выезжаем.
— Да как же это, ваше высокородие, — как всегда в волнении, слуга повысил хозяина сразу на два ранга, но говорить стал шёпотом, для большей тишины ссутулив плечи. — Вон, с лица вы спавши, хвораете, да разве можно так в дорогу?
— Сам дурак, что на ассамблею поехал — самому и расхлёбывать. Давай не артачься, а собирайся.
— Обернусь тогда до Прасковьюшки — вещички свои заберу.
На лёгких рысях Тихон побежал обратно, а за два двора до заветного дома шаг сбавил и приблизился степенно.
— Уже вернулся, свет мой, Тихон Лазаревич? — с поклоном встретила гостя хозяйка.
— Нет, голубушка, уезжаю я, проститься забежал.
— Как же так?
— Барин торопит, сей час — собираться, второй — отправляться…
— Зачем же он так спешит?
— Дело государево, да и… вправду спешит, уж я ему пенял, да без толку, — пожаловался столичный гость. — Вот и теперь, после ассамблеи нездоров, ан всё равно погоняет.
— А что ж за дела такие?
— И не спрашивай, душенька, дела тёмные. — Полюбовник склонился к уху Прасковьи и важно прошептал: — Нечистая сила! С нею барин мой борется.
— Батюшки, как интересно. И ты с ним, Тихон Лазаревич?
— Я? Я-то нет, куда мне…
Прасковья улыбнулась и погладила кавалера по голове, будто любимого кота.
— Говоришь, похмелка его ласкает? Есть у меня доброе средство, обожди тут, Тихон Лазаревич.
 
Хозяйка юркнула сени, на бегу прибрала порожний горшочек, и в избу. Внутри отворила лаз и по длинной приставной лестнице скоренько сошла в тёмный подпол, оказавшийся и выше, и шире светлицы. Стены его были увиты толстыми корнями так плотно, будто бы сверху рос непролазный бор; в щелях и завитках их были рассованы кубышки, горшочки, туески и даже несколько стеклянных пузырьков. Кабы хозяюшка запаслась лучиной или каганцом, то по углам пещеры можно было б разглядеть всякие вещи: и лошадиный хомут с колокольцами, и витой канделябр, и венец на крышу в виде резной бараньей головы, и даже наковальню. Главной же достопримечательностью мог бы считаться расположившийся точно под проёмом лаза большой чугунный котёл на тонких кованых опорах в виде куриных лап. Таких он был размеров, что, казалось, положи туда трёх баранов — всех за раз сваришь.
Но нынче владелица не уделила всему этому внимания и припала к корням-полочкам. Замерев на мгновение и закрыв глаза — хотя вокруг и так не было ни огонька — она стала метаться вдоль стены и ощупывать вместилища своих зелий и порошков. Из-под закрытых век, просвечивая сквозь кожу, показалось зелёное свечение. В тот же миг волосы ведьмы распустились и стали помогать: разбившись на подвижные пряди, касались то одной кубышки, то другой; даже гашник с передником и подолом платья зашевелились, завились и потянулись к стене, стараясь пособить хозяйке.
Если бы простодушный Тихон взглянул сейчас на свою зазнобушку, то, пожалуй, не избежал бы медвежьей болезни.
Поиск много времени не занял, и нужные кубышки и туески повисли вокруг, нанизанные на ветви волос. Прасковья стала открывать крышечки и шумно, широко раздувая ноздри, вдыхать запахи. Воздух в подполе не был затхлым, а, наоборот, источал свежесть сырой земли, какая бывает на только вспаханном поле после дождя, и потому каждый сторонний дух чувствовался особенно остро. Какие-то порошки она ссыпала в горшочек щедро, какие-то отмеряла щепотками, сопровождая каждое движение неразборчивым бормотанием. В конце действа залила смесь водой, и снадобье было сотворено.
Легко, будто девчонка, взбежала колдунья по лестнице, да так быстро, что косы её едва успели заплестись и уложиться обратно под кичку.
— Вот — питьё нутро наладит и похмелку враз отвадит, будет барин попивать да оставит поспешать.
— Эк ты складно сейчас проворковала, голубушка. Поднесу ему, поднесу, вижу, что с душой ты о нём печёшься.
— Любопытно мне стало на твоего барина поглядеть. Ты поспешай, дружочек, а как господин поправится, тотчас и возвращайся ко мне.
И Тихон поспешил, да так, что совершенно позабыл, зачем приходил. Добежав до трактира, он застал Воронцова уже умывшимся, одевшимся и почти ожившим.
— Забрал вещи? Выезжаем.
— Э-эм… Вот, Георгий Петрович, выпейте снадобье, Прасковьюшка моя сотворила, от хвори враз избавит.
— Уже твоя Прасковьюшка? Ловок, хват, ну да мне уже легче.
— Ан всё ж испейте, она старалась.
— Так что же, она знахарка?
— Нет… гм… не знаю.
— Я ж просил тебя разузнать.
— Я-а-а… спросил у неё.
— И что же?
— Не… не п-помню.
Видок у слуги был, как у побитой собаки.
— Занятно. Дай-ка питьё.
Воронцов взял горшочек, откупорил и поднёс к носу.
— Запах приятный, но уж больно много туда намешано, — сказал он, чуть потрясывая кубышку и с сомнением разглядывая содержимое.
Послышался звук шагов, и Воронцов отвлёкся, а в следующее мгновение в трактир вошла племянница князя.
 
— Здравствуйте, Георгий Петрович.
— Доброго здоровья, Катерина Сергеевна, — поклонился кавалер.
Найдёнова подошла к столу и села, за ней прошла сопровождавшая её гувернантка и встала у стены.
— Простите мне мою смелость, Георгий Петрович. К сожалению, на балу я не смогла получить толику вашего внимания и потому решилась на визит.