Шолохов. Незаконный

Красюкова поместили в карцер: сырой каменный мешок. Спал на голом полу. Продержали там 22 дня. Надеялись, что сломается, позовёт охрану, скажет, что готов к показаниям. Ничего этого не произошло.
Он мог умереть от переохлаждения – не умер.
Пётр Акимович Красюков, несгибаемый и гордый человек, спасал жизнь своим друзьям. Спасал в самом прямом смысле Шолохова.
И Мелехова тоже спасал: чтоб тот сумел добраться до последней строчки своей истории.
* * *
23 января 1937 года начался новый открытый процесс в Москве. Судили группу бывших руководителей партии, активных участников оппозиции. Дело вновь слушалось в Военной коллегии Верховного суда СССР. Основными обвиняемыми были Георгий Пятаков, Карл Радек, Леонид Серебряков, Григорий Сокольников.
Шолохов и этих лично не знал. Но слышал о каждом. О некоторых даже слишком много. Пятаков в Гражданскую был членом Реввоенсовета 13-й армии, воевавшей на соседнем с Верхним Доном донецком направлении; а потом, вместе с Евдокимовым, Землячкой и Белой Куном устроил бойню белогвардейцев в Крыму. Радек в 1930-е работал в «Известиях», выступал как критик, крутился в литературной среде. Серебряков был членом Реввоенсовета Южного фронта с июля 1919-го – вошёл туда вскоре после завершения Вёшенского восстания. Его имя наверняка попадалось Шолохову в документах о событиях Гражданской на Дону и расказачиванию. А Сокольников входил в состав Реввоенсовета как раз в момент Вёшенского восстания. Его имя наверняка звучало в разговорах Сталина и Шолохова.
Все названные в своё время являлись членами троцкистской оппозиции. Все так или иначе пережили опалу, были прощены и вернулись на руководящие посты – но не смирились со сталинской политикой.
Сторона обвинения утверждала, что, по указанию Троцкого, в 1933 году подсудимыми был организован «параллельный центр», который сообщался с представителями фашистских государств в целях организации совместной борьбы против Советского Союза. Центр, уверяло обвинение, занимался шпионажем в пользу этих государств, организовал на предприятиях и железнодорожном транспорте ряд вредительских и диверсионных актов, вследствие которых погибли люди, готовил убийства ряда руководителей ВКП(б) и советского правительства, в том числе теракты, направленные на уничтожение Сталина и Молотова.
«Литературная газета» от 26 января вышла с размещённым поверх названия газеты призывом: «Смести с лица земли троцкистских предателей и убийц, – таков единодушный приговор рабочих, учёных, писателей, всего советского народа». Учёных добавили для убедительности – в номере ни один учёный не упоминался. Но если написать «…единодушный приговор рабочих, писателей» – не так звучало бы. Чего писателей-то сразу? Разве они главный после рабочих класс? Только вместе с учёными достигался необходимый эффект. Учёные изобретают, писатели осмысляют, рабочие работают. Больше никого не нужно. Если бы было написано: приговор рабочих, учёных, артистов, музыкантов, театральных режиссёров – выглядело бы уже трагикомично. С артистов никакого спроса нет, с музыкантов тоже.
Сталин знал, кого надо звать в сообщники.
В номере был представлен цвет советской литературы. На первой полосе шла резолюция президиума Союза Советских писателей «Если враг не сдаётся – его уничтожают»: «Вскрыто гнездо изменников, диверсантов, шпионов, пораженцев и террористов… Пятаков, Радек и их группа ряд лет подготовляли убийство Сталина и его соратников… Троцкисты готовили кровавую программу восстановления капитализма… Писатели единодушно требуют расстрела участников этой банды».
Подписи: Феоктист Березовский, Фёдор Гладков, Всеволод Иванов, Юрий Либединский, Алексей Новиков-Прибой, Борис Пильняк, Александр Фадеев, Константин Федин, Вера Герасимова, Мариэтта Шагинян, драматурги Афиногенов, Вишневский, поэты Безыменский, Сурков, Сельвинский.
Помимо резолюции, номер содержал ряд авторских текстов на ту же тему. Алексей Николаевич Толстой выступил со статьёй «Сорванный план мировой войны»: «Открытые фашистские организации – это одна лишь сторона фашизма (часто – это лишь камуфляж), ещё страшнее – это подпольная фашистская работа: организация вредительства и террора, подготовка к разрушению всего государственного организма перед началом военных действий – работа Троцкого и троцкистов».
 
Далее шли: Юрий Олеша со статьёй «Фашисты перед судом народа», Николай Тихонов – статья «Ослеплённые злобой», Леонид Леонов – «Террарий», Сергей Сергеев-Ценский – «Эти люди не имеют права на жизнь», Георгий Шторм – «Они готовили кабалу для народа», Бабель – «Ложь, предательство, смердяковщина», Михаил Козаков – «Шакалы», Виктор Шкловский – «Эпилог», Лев Славин – «Выродки», Рувим Фраерман – «Мы вытащим их из щелей на свет», Борис Лавренёв – «Их судит вся страна».
И, наконец, Андрей Платонов – «Преодоление злодейства»: «Фашизм неспособен понять, кого он имеет против себя. Фашизм способен лишь производить всё более зловещих, всё более “усовершенствованных” уродов, т. е. таких людей, которые ещё никогда не существовали на земле и которые существовать не могут. Разве в “душе” Радека, Пятакова или прочих преступников есть какое-либо органическое, теплотворное начало, – разве они могут называться людьми хотя бы в элементарном смысле?»
Для Платонова начавшийся процесс ознаменовал возвращение в литературу. Его начали понемногу публиковать ещё в 1936-м, но сейчас он разом вошёл в состав избранных.
В этом составе не было только Шолохова.
30 января 1937 года Военная коллегия Верховного суда СССР вынесла приговор. 13 человек были приговорены к смертной казни.
* * *
В реальность обвинений, при всех возможных оговорках, было сложно не поверить. Все осуждённые дали признательные показания. Суд был открытым. Протоколы допросов публиковались. Никаких следов пыток, признаков подавленности не наблюдалось. Радек устраивал на суде настоящие представления – витийствовал, закатывал глаза, кричал, что все они задержаны за дело, но ещё множество врагов остаётся на свободе. Остальные подсудимые его не перебивали.
Зарубежные обозреватели были убеждены в том, что вина осуждённых очевидна и доказана. Немецкий писатель Лион Фейхтвангер, присутствовавший на процессе, писал: «…обвиняемые представляли собой холёных, хорошо одетых мужчин с непринуждёнными манерами. Они пили чай, из карманов у них торчали газеты… По общему виду это походило больше на дискуссию… которую ведут в тоне беседы образованные люди. Создавалось впечатление, будто обвиняемые, прокурор и судьи увлечены одинаковым, я чуть было не сказал спортивным, интересом выяснить с максимальной степенью точности всё происшедшее. Если бы этот суд поручили инсценировать режиссёру, то ему, вероятно, понадобилось бы немало лет, немало репетиций, чтобы добиться от обвиняемых такой сыгранности…»
Если текст Алексея Толстого оставляет ощущение, что автор для себя решил: «Да пошли вы все к чёрту, никого из вас не жалко, напишу и это!», – то сам строй речи Платонова, напротив, вопиёт о том, что это его личная, продуманная позиция. Тема вредительства присутствовала у Платонова в пьесах «Шарманка» и «Голос отца», в киносценарии «Воодушевление», и в раскритикованной Сталиным повести «Впрок» – тоже. В его записных книжках имеются жёсткие записи о вредителях: «Советская власть абсолютно права: в истории случалось обстоятельство (послевоенное и военное), когда люди – многоразличные пиздюки, не поддающиеся никакой коллективности… нуждаются в великом руководстве».
Платонов был убеждён, что ряд его неудач в пору работы инженером также связан с действиями вредителей – причём всех их писатель помнил поимённо.
Верил во вредителей и Шолохов и прямо писал об этом Сталину, рассказывая о ростовском руководстве: «…из года в год заставляли бесцельно перебрасывать зимой семенное зерно, нарочито выводя из строя к весне рабочий скот; планировали посевную площадь р-ну с таким расчётом, чтобы с севом невозможно было уложиться в срок…» Да, он описывал особую форму вредительства: когда краевое партийное руководство желало подвести под монастырь районное – вёшенское, но, в конце концов, что это меняло? Он знал и о существовании безусловных врагов большевизма в казачьей среде. Он жил среди этих людей. Он своими глазами наблюдал, как его соседи порезали, побили, погубили тысячи голов скота, чтоб ничего не досталось большевикам.