Наследница солёной воды (ЛП)
Теперь… теперь не было ничего.
Медленно, наполовину боясь, что иллюзия разрушится, как только он зайдёт слишком далеко, он провёл пальцами по своей коже — своей совершенно неповрежденной коже. Там, где когда-то в его руке не было ничего, кроме гнили, дыры, гноящейся смертью и разложением… его плечо снова было целым. Единственным напоминанием о том, что это когда-либо существовало, был узел шрамов, звезда из тёмных вен, неровно торчащих наружу… шрамы, которые почти напоминали колючие кусты ежевики.
Температуры нет. Никакой инфекции. И когда он сжал пальцы в кулак, когда он поднял руку вверх.
Никакой боли. Никакой слабости.
Исцелён.
Он был исцелён.
Дыхание со свистом вырвалось из его лёгких быстрее, чем от удара в живот, и он привалился спиной к стене за койкой, проводя пальцем по приподнятой ткани, по узлу на плече. Кожу даже не покалывало, когда он прикоснулся к ней.
Это должно было обрадовать его — это должно было быть чудом. Он должен был упасть на колени и молиться до тех пор, пока не потеряет голос.
Вместо этого ужасное чувство обвилось вокруг его живота, как сеть с зубцами. Каждый инстинкт стоял по стойке смирно, понимая в глубине души, что что-то было не так, не так, не так.
Чудеса не приходят бесплатно, не в этот день и век. И для одного такого масштаба… цена, которую, должно быть, пришлось заплатить…
— Отведи меня к Сорен, — прохрипел он. — Сейчас.
* * *
Дворец был разрушен.
В коврах прятались обломки костей, стены были окрашены кровью, а в глазах каждого дворцового работника отражалась пустота. Но у него не было времени, чтобы замедлиться и осознать всё это — не тогда, когда рок мчался за ним по пятам, а страх цеплялся за его спину, как тень гильотины, нависшей над его головой.
Случилось что-то ужасное, но, боги, он не знал, что именно.
Поэтому, когда они с Каллиасом вошли в столовую брата и обнаружили, что Сорен смеётся с Джерихо и Воном… его пятки зацепились за пол.
Он крепко держался за дверной косяк одной рукой, поддерживая себя, пока изучал её, ища какие-либо признаки травмы или магии, пытаясь понять, почему она сидит с ними после всего, что раскрылось в храме.
— Сорен?
Джерихо и Вон посмотрели на него первыми — Вон с виноватым видом, который быстро превратился в улыбку, спокойную и нормальную. Но Элиас видел сломленные глаза только у замученных людей.
Джерихо, однако, встретила его улыбкой, которая казалась слишком совершенной, чтобы быть настоящей.
— Нам было интересно, когда ты встанешь, — сказала она, но «радость» не должна была звучать так напряженно.
— Отправляйся в Инферу и догнивай, — прохрипел он в ответ, и её улыбка погасла. — Что ты с ней сделала?
— Я не знаю, о чём ты говоришь, — сказала Джерихо, красиво выговаривая слова, но её глаза стали холодными, как у гадюки.
Он думал, что Финн — это змея, которая прокусит его ботинок. Он должен был обратить более пристальное внимание на ту, у которой более красивая чешуя.
Сорен вообще не подняла глаз, и выражение её лица послало волну напряжения по всему его телу. Он уже видел этот потерянный взгляд раньше; это неверие преследовало её после припадка на балу, когда она забыла его имя и своё собственное.
— Сорен, — повторил он громче.
— Солейл, — произнесла после него Джерихо, и, наконец, веки его боевого товарища приоткрылись — не настолько, чтобы он мог увидеть больше, чем самую слабую белую щелочку.
Она вроде как улыбнулась, едва повернув голову в его сторону. Как будто она пряталась.
Она, конечно, хорошо выглядела. На ней не было ни царапины, ни синяка, а её щёки были такого же нежно-розового цвета, как и её платье. Шифоновые юбки мягко колыхались на ветру из открытого окна — Сорен обычно не выбирала такого, но и не было чем-то совершенно невозможным. Её волосы были чистыми и собраны в хвост — обычно она не носила их так, если только у неё не было травмы головы, из-за которой было слишком больно заплетать косы, но на её голове не было ни следа.
Достаточно, чтобы каждая бороздка в его позвоночнике напряглась.
Хуже того, в её улыбке была странность, неуверенность, которую он никогда не видел… почти застенчивость. И в том, как она держалась, тоже были все мягкие грани, её плечи были согнуты, руки оборонительно выставлены перед собой.
— Не собираешься здороваться, умница? — спросил он с улыбкой, которая, казалось, тоже не подходила для его лица.
Ужас корчился и бушевал внутри него, отчаянно ожидая за это «осла», насмешливой ухмылки, эха, которое скажет ему, что с ней всё в порядке.
Её лоб наморщился, и она слегка вздрогнула — как будто он задел её чувства, если это вообще было возможно.
— Это не очень любезно, — сказала она с лёгким, мелодичным смехом, который звучал абсолютно не так, как у Сорен.
Когда она, наконец, открыла глаза, всё ещё улыбаясь, зелёный мерцал золотом.
Желудок Элиаса опустился к его ногам. Через них. Вплоть до скальной породы под дворцом.
Голос жрицы Кенны вернулся к нему, стишок, произнесённый шёпотом в тени штормовой ночи: «Если ты встретишь человека с золотыми глазами, преклони колено и поклонись. Перед тобой не человек, сынок — сейчас с тобой говорит бог».
Нет.
— Если ты позволишь Аниме завладеть твоим телом, Элиас отправится домой, — услышал он; в месте, недоступном для него, в месте, которое он оставил позади.
— Ты сдержал свои клятвы, — прошептала Сорен ему на ухо. — А теперь позволь мне сдержать свои.
— Сорен, — выдохнул он. — Сорен, скажи мне, что ты не… Давай, умница, скажи мне, что ты этого не сделала.
Сорен — не Сорен — снова улыбнулась ему, это маленькое, мягкое создание, в котором вообще не было ничего от неё. И на этот раз, когда она моргнула, золото осталось. Неестественная, ужасающая… божественная.
— Ладно, правда, хватит, — засмеялась она, поднимаясь с безупречной грацией, без сутулости в спине, без развязности в походке.
Она пересекла комнату, как балерина, похлопывая его по некогда раненому плечу с нежностью, которая выдавала её.
— Что я сделала, чтобы заслужить такое обзывательство?
Расстройство лишило его ноги всякой чувствительности, и это было всё, что он мог сделать, чтобы держаться на ногах. Всё, что он мог сделать, это остаться стоять и глядеть на эту женщину, эту незнакомку, это существо в теле его боевого товарища.
Были истории — старше его, старше жриц, старше королевств — которые рассказывали о временах, когда боги ходили по земле.
Известно, что Темпест, Aнима и Oкассио принимали носителей. Даже Тенебре принимал его один или два раза, хотя легенд об этом беззаботном боге было немного. Даже самые смелые из жриц боялись шептать его имя, и никакие мольбы со стороны Элиаса не убедили их сказать гораздо больше того, что он уже успел прочитать.
— Тенебре — амбициозный, безжалостный бог, — говорили они. — Даже его брат и сёстры отвернулись от него. Не говори о нём в своих молитвах, Элиас. Это только разозлит Мортем.
Да, существовали легенды о людях, одарённых чем-то, что не связано со смертью. О людях, рождённых с силой, способной нести тяжесть божественности на своих костях. Некоторые были обнаружены рано и выращены для жертвоприношений, а были и такие, кто искал богов и продавал себя в обмен на чудеса. Но боги не будоражили так веками. Некоторые даже начали шептаться, что они мертвы.
Ходили слухи, что семья Атлас была благословлена Анимой. Не только красотой, но и долгой жизнью, силой… и, возможно, чем-то большим.
Элиас посмотрел в эти золотые глаза и не увидел в них ничего от Сорен.
Не было никакого божества-победителя. Даже для его упрямого, умницы боевого товарища.
Но, боги, он должен был попытаться. Он должен был надеяться.