Одиночка (СИ)
— Бля-я, ты смотри, какой говорливый, — недобро скалится тот, первый. — Тебе отдыхать с друзьями надоело и приключений захотелось, что ли?
Я больше не могу делать вид, что Адиля не существует, и, развернувшись, впиваюсь в него глазами. Его кепка по-прежнему надвинута на глаза, поза обманчиво расслабленная, но в развороте плеч читается вызов. Одно резкое движение, и он ударит. Я видела, знаю.
— Тебе в школе эти понты дешевые преподавали? — Адиль движением плеча сбрасывает ладонь Роберта, призывающую его остыть, и кривит рот в брезгливой ухмылке. — Ты у меня, блядь, еще сигу стрельни. Если размяться хочется — пошли выйдем. Мне спектакль перед твоими друганами ломать на хуй не нужно.
— Адиль… — шепотом выходит у меня. — Хватит.
Лицо циклопа заметно багровеет, и в следующую секунду он передает шар в руки своего приятеля. Не будь ситуация столь критичной, меня бы разобрал смех. Даже сейчас он не готов лишиться этого гребаного шара.
— Играйте пока без меня, — бросает циклоп, глядя на Адиля исподлобья. — Ебало ему начищу и вернусь.
Робсон отводит Адиля в сторону, что-то втолковывает. Тот делает вид, что слушает молча, но смотрит мимо. Все знают, что убеждать его бесполезно.
— Блядь, от придурков нигде спасу нет, — зло выплевывает Дима, выглядя растерянным.
Он не знает, как себя вести в этой ситуации. Просто Дима другой, не такой как Адиль. Привык решать конфликты мирно. За десятилетие знакомства я ни разу не видела, чтобы он дрался.
Глава 20
Ни о какой дальнейшей игре не идет и речи. Роберт и Дима о чем-то приглушенно разговаривают в стороне, Аня и Ядвига молча цедят свои коктейли, Ксюша, прислонившись к стене, уставилась в мобильный.
Я же места себе не нахожу, расхаживая из стороны в сторону. Тело колотит мелкой дрожью. Черт дернул меня сделать замечание. Теперь вечер безвозвратно испорчен, девчонки в панике, а Адиль ушел на улицу выяснять отношения с придурком шире его в полтора раза.
Замерев, я в десятый раз смотрю на входную дверь. Невыносимо находиться здесь, а не снаружи, невыносимо бездействовать. Моя злость на Адиля бесследно испарилась, и вместо нее вернулась забытая тревога за него. Сколько раз я вот так же с замиранием сердца ждала, когда закончится очередная разборка? Тогда я, по крайней мере, могла находиться с ним рядом.
— Ты как? — Подошедшая Ксюша трогает мое запястье и успокаивающе его теребит. — Приличное вроде место, а такие гопники попались, да?
Я машинально киваю. Мысли не здесь. За любого бы так переживала, не только за Адиля. Все, что касается членовредительства, неизменно вызывает во мне содрогание: не получается не думать, насколько это больно, когда кулак врезается в плоть, рассекая кожу и кроша кости. Я в детстве как-то нос сломала, упав с качелей. Никогда не забуду эту острую боль, от которой звенит в висках и неконтролируемо текут слезы. Не представляю, как можно пойти на нее добровольно. А Адиль… Тот парень ведь очень крупный. Это он из-за меня?
— Да нормально все будет, — продолжает свою утешительную миссию Ксюша. — Не в первый раз же. Адилю, думаю, такие приключения только в радость.
— Он конченый дебил, по-твоему? — Я намеренно отвожу взгляд, чтобы спрятать вспышку злости.
Разве время сейчас так шутить? Адилю, может быть, сейчас лицо в кровь разбивают. Из-за меня.
— Ладно, не злись. Просто обстановку пытаюсь разрядить.
На звук хлопнувшей двери оборачиваются, кажется, все, включая циклопов. По залу прокатывается неясный шум и насмешливое «Ну кто бы сомневался». Это Роберт.
Мне стоит труда по привычке не рвануть Адилю навстречу. Козырек его бейсболки искривлен, губа разбита, но выражение лица расслабленное, почти отрешенное.
Я заставляю себя стоять. Нельзя. Адиль давно не мой парень. К нему подходит Роберт, и обострившийся слух улавливает обрывки их незамысловатого диалога:
— Живой? А борзая фитоняшка где?
— Там остался. Ебало чистит.
Я прикусываю губу, чтобы спрятать улыбку, пробившуюся сквозь озноб. Если Адиль позволяет себе иронию, значит, с ним все в порядке.
Следом к Адилю подходит Дима, говорит, что не стоило связываться с такими дебилами, и даже дружески хлопает его по плечу. Угрызения совести дают о себе знать лишь слабым уколом. Стресс меня обороняет.
— Даш! — громко окликает Роберт, кивком головы подзывая к ним.
Я иду на одеревеневших ногах, заранее прихватив с собой сумку, потому что уже знаю, для чего меня позвали. Взгляд машинально сканирует повреждения: у Адиля разбито запястье — левое, потому что он левша, на губе темнеет ссадина от рассечения, испачканы джинсы. На кроссовках — брызги крови. Он его пинал?
— У тебя же наверняка есть с собой что-то из аптечки, женщина-врач? — шутливо басит Роберт. — Промоешь нашему пацану боевые раны?
— Тут херня, — ворчит Адиль, царапая меня беглым взглядом. — Сам.
— У меня есть спиртовые салфетки и пластырь, — тараторю я, лихорадочно шаря рукой по внутренностям сумки. — Здесь дел на десять минут.
Неожиданно на помощь приходит Дима и соглашается, что обработать раны нужно, так как «кто знает, чем этот хер болеет».
— Вам лучше, наверное, в женский толчок пойти. А то вдруг эти… — Роберт кивает в сторону заметно сникших циклопов, — решат зайти. Мы с Димоном пока за дорожки расплатимся. На сегодня, думаю, всем игры хватило.
— Ну что, пойдем? — неуверенно предлагаю я, глядя на Адиля.
— Куда идти-то? — нехотя уточняет он.
Вместо ответа делаю шаг в нужном направлении. Не факт, что Адиль последует за мной, но тут уж как получится. Я слишком не в себе, чтобы оборачиваться и проверять. Хам-циклоп, драка и как итог — мы с Адилем в очередной раз собираемся скоротать время в туалете. Сказал бы мне кто-то об этом вчера — не поверила бы.
Когда дверь в туалетную комнату не хлопает, будто кто-то ее придержал, я понимаю, что к умывальнику подошла не одна. Поймав в отражении зеркала темную бейсболку, быстро отвожу взгляд и сосредотачиваюсь на выкладывании содержимого сумки. Роберт прав, я всегда ношу с собой аптечку, в которой есть все: от обезболивающего до бинтов.
— Вымой пока руки, — говорю, не поднимая глаз. — Только осторожно.
Шарканье кроссовок, запах металла и сигаретный шлейф. Я вздрагиваю, когда одновременно со звуком включившейся воды плечо Адиля задевает мое.
— Лицо не трогай, — предостерегаю, когда боковым зрением вижу, как он наклоняется к бегущей струе.
— Зачем?
— Потому что так нужно. — И не удерживаюсь от иронии: — А то ты в первый раз.
Не прокомментировав мое замечание, Адиль выключает кран и прислоняется к пьедесталу раковины. Я тоже мою руки, высушиваю их бумажным полотенцем, рву первый квадратик спиртовой салфетки.
— Сначала кисть заклею. Тут сильнее кровит.
Приходится напомнить себе, что я медик, оказывающий первую помощь, стоит коснуться кожи Адиля. Даже во рту пересыхает. Кто бы мог подумать? Кто бы, черт возьми, мог подумать, что такое будет происходить?
— Хорошо, что у тебя татуировки, — бормочу я, стараясь не концентрироваться на дыхании, задевающем висок. — Ссадины не так сильно видно.
Адиль молчит. Как и обычно, я одна считаю нужным говорить.
Странно трогать его после всего. Даже через салфетку. Ссадины глубокие, и обрабатывать их приходится осторожно, а это походит на ласку. Пару раз ладонь Адиля дергается, когда спирт попадает на содранную кожу, и я машинально на нее дую. Ни черта я сейчас не врач, а если и врач, то скорее двоечник-педиатр. Медики не дуют на раны пациентов и не стискивают зубы, сопереживая их боли.
— С рукой всё, — заключаю я, придавив пластырь подушечкой пальца. — Теперь…
Запнувшись, замираю взглядом на подбородке Адиля. Безошибочно чувствую, как он смотрит, потому что через какое-то мгновение нужно дотронуться до его рта и потому что я стою слишком близко.
Достать еще одну салфетку, а лучше сразу две. Разорвать упаковку, приложить к его нижней губе. Я уже как-то раз делала это. Только не в общественном туалете, а у себя дома. Адиль тогда с отцом подрался, когда тот из квартиры его матери вынес телевизор.