Одиночка (СИ)

Выйдя из кухни до того, как смогу услышать ответную колкость, влетаю прямиком в Роберта.
— И куда это мы такие резкие бежим? — усмехается он, ловя меня за плечи.
— Подальше от твоего пьяного друга, — буркаю я, отчего-то начиная злиться и на Робсона тоже.
— Адиля? — Роберт непонимающе смотрит поверх моего плеча. — Ты что-то путаешь, зайчонок. Он вообщене пьет.
  
Глава 9
 
— Ты же в сорок шестую, девушка? — Старушка лет семидесяти взирает на меня с недоверием. В ее морщинистой руке зажата свернутая вдвое газета, в ногах их стоит целая упаковка.
— Да, туда, — подтверждаю я и для чего-то демонстрирую пакет с продуктами, купленными для отца.
— Письмо передай Сергею тогда. — Она впихивает мне в руку длинный бумажный конверт с банковскимлоготипом и, сощурившись, шарит выцветшими глазами по моему лицу. — Ты ведь дочка его, да?
— Да, я его дочка. Письмо передам. Газету давайте тоже.
Забрав почту, я продолжаю свой путь на нужный этаж, взбегая по узким лестничным пролетам, пропахшим кошачьей мочой и старостью. Когда приезжаю сюда, невозможно всякий раз не дивиться контрасту этого места с теми, в которых я привыкла находиться сейчас: будь то квартира Димы либо моя собственная. Часть входных дверей до сих пор обиты дерматином, пересеченным проволочными ромбами, а на старой потолочной побелке виднеются обожженные пятна — следы вандализма десятилетней давности.
Ткнув в звонок, по привычке разглядываю выпуклую линзу глазка, чтобы скрасить ожидание. Сюда я приезжаю примерно раз в два-три месяца проведать отца, предварительно купив продукты в ближайшем супермаркете: сыры, колбасы, фрукты и что-то сладкое — то, что он вряд ли купит себе сам. Обычно провожу у него от силы час — на большее нас обоих не хватает. Отец и без того не был чересчур общительным, а ушедшие годы и его нездоровый образ жизни и вовсе растащили нас по противоположным углам.
— Привет. — Я переступаю порог тесной прихожей, привыкая к спертому, пропахшему дешевым табаком воздуху. — Это тебе… Там торт к чаю. Сказали, сегодняшний, свежий.
Отец забирает пакет и неловко переминается с ноги на ногу в ожидании, пока я избавлюсь от туфель.
— Я чайник поставил, — звучат его первые слова под удаляющееся шарканье истертых домашних тапок. — Ты же будешь?
— Буду конечно, — отвечаю я, шагая за ним следом.
Кажется, за прошедшее время отец сильнее похудел.
А в остальном с того момента, как я была здесь в последний раз, больше ничего не изменилось. Тот же чайник, потемневший от нагара, та же клеенчатая скатерть, испещренная множественными порезами от ножа. Каждый раз надеюсь, что у отца кто-то появится, и эта мрачная квартира наконец обретет уют.
— Тут еще колбаса и сыр. — Один за другим я выкладываю продукты на стол и оглядываюсь в поисках разделочной доски. — Давай порежу? Ты обедал уже?
— Суп сварил с утра. Поел.
Кашлянув, отец лезет в дальний ящик за чашками.
Спустя пару минут мы сидим друг напротив друга. На доске лежат приготовленные мной бутерброды, в пластиковой миске — помытые виноград и бананы, а над столом висит тишина.
— Как на работе дела? — наконец спрашиваю я, крутя в руках нагретую кипятком кружку.
Отец щедро насыпает в чашку сахар и, так и не размешав, делает шумный глоток.
— Нормально всё. Работаем.
Я очень хочу, чтобы наша беседа хотя бы раз прошла непринужденно, но понятия не имею, что для этого нужно сделать или сказать. Отец уже несколько лет работает охранником на производстве. О чем его расспрашивать? О графике дежурства в новогодние праздники?
— А я ремонт почти закончила. Осталось шторы повесить. Потом фотографии тебе покажу.
Отец кивает. Он тоже не знает, что спросить. Иногда я задаюсь вопросом, для чего вообще сюда приезжаю. Мы почти не разговариваем, и кажется, оба мучаемся невозможностью заполнить повисающие паузы.
Я, конечно, знаю ответ и причины, по которым буду приходить снова и снова. Кроме меня, у отца больше никого нет. А еще в детстве я очень его любила.
 
Ах, как я его любила! Он был для меня всем. Пусть простит меня мама, но мои чувства к ней не шли ни в какое сравнение с любовью к отцу. Он виделся идеалом человека, образцом силы, порядочности и мужественности. Тем, кто мало говорит, но много делает, и даже если внешне никак не проявляет чувств, то в глубине души непременно очень нас с мамой любит.
Я всегда сильно переживала, когда они с мамой ругались из-за его пьянства и речь заходила о разводе. Потерять папу было для меня самым страшным кошмаром, и по ночам я часто молила невидимые силы сделать так, чтобы он не пил. Даже винила в его алкоголизме себя. Создала свои ритуалы, которым необходимо было следовать, чтобы в отношениях родителей все было хорошо. Например, заправлять кровать определеннымобразом, зашнуровывать обувь, начиная с левой ноги, а не с правой. Невозможность что-то исправить мучительна в любом возрасте, и так я создавала иллюзию контроля над ситуацией. Разумеется, безрезультатно.
— Замуж еще не собралась? — Взгляд отца, упрямо опущенный на стол, выдает его дискомфорт из-за необходимости задавать такие вопросы. — У тебя же был парень какой-то.
— Дима, — подсказываю я. — Мы два месяца живем вместе. Замуж пока не собираюсь.
— Ясно. — Отец тянется к доске и быстрым вороватым движением берет бутерброд. Смущается. — Мать как? Нормально?
— Всё хорошо. Тебе привет передавала.
Вранье. Ничего она ему не передавала. Несмотря на почти пятнадцатилетний брак, маме удалось полностью вычеркнуть бывшего мужа из своей жизни. Если она когда-то о нем и упоминала, то всегда называла отстраненным «твой папаша».
Ничего не ответив, отец молча жует. Да, он сильно постарел: запали щеки и голова почти полностью седая, хотя лишь в следующем году ему должно исполниться пятьдесят.
Поэтому я не люблю к нему приезжать. После еще несколько дней мучаюсь вопросами, как бы все могло у него сложиться, если бы не… Почему-то до сих пор кажется, что в моих силах было что-то изменить. Почему-то я все еще чувствую свою вину за то, что его жизнь не сложилась.
— Ремонт не хочешь сделать в ванной? — спрашиваю я, когда стою в прихожей обутая и готоваяпопрощаться. — Стены бы неплохо покрасить, а то краска облупилась. И унитаз давно пора поменять.
— Сделаю, как выходные будут, — покорно соглашается отец, глядя мимо меня.
Я нащупываю за спиной ручку и отступаю назад, но потом, передумав, делаю шаг к нему и коротко обнимаю. На мгновение даже кажется, что я чувствую забытый запах безусловной любви родом из детства.
— Пока, — шепчу, перед тем как выйти за дверь.
Просто показалось. Там ничего нет, кроме запаха несвежего тела и табачного смрада.
По лестнице я почти бегу. Хочется поскорее очутиться на улице, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Авдохнуть воздуха хочется для того, чтобы перестали течь слезы.
Я настолько увлекаюсь своим бегством, что в распахнувшихся подъездных дверях с размаху влетаю в человека. Вместе с этим еще один фантомный запах врезается в память подобно сверлу.
— Давай аккуратнее, — звучит низко и тягуче. Так, будто этими двумя словами говорящий делает мне огромное одолжение.
— Извини. — Отступив, я отвожу глаза в попытке спрятать свою минутную уязвимость.
Сердце бешено грохочет, мечутся мысли. Почему он здесь? Почему именно в это время, в этом подъезде?
Дурацкая мысль, что Адиль за мной следил, проносится в голове и бесследно улетучивается. Это исключено. Слишком сложно для него. Да и зачем?
Надо что-то спросить. Не делать же вид, что мы совсем друг друга не знаем.
Быстро мазнув пальцами по влажным щекам, я поднимаю глаза. На лице Адиля нет ни единой эмоции, будто наше столкновение в этом доме — обыденность.
— А ты здесь… — Я нервно одергиваю сумку. — Что ты здесь делаешь?
— К матери приехал, — не слишком приветливо отвечает Адиль, глядя поверх моего плеча с неприкрытым намеком. Хочет поскорее пройти.