Святоша

Скарлетт не улыбается ни на одной из фотографий. И на ее лице печаль, которую она больше не демонстрирует открыто, но печаль все еще живет глубоко внутри нее.
Я хочу знать, о чем она думает, когда вот так позирует рядом со своими друзьями и семьей, которая так отличается от ее нынешней жизни. Она не принадлежит этому миру, и никогда не принадлежала.
Теперь она принадлежит мне. И очень эгоистичная часть меня жаждет знать, как сильно она ненавидит этот мир и всех в нем.
Потому что теперь она в моем мире. В моей постели, в моей машине, в моих мыслях и на моих губах.
Они даже не знают, что она жива.
Дело о ее пропаже все еще открыто, не раскрыто.
Но за последние пять лет новостные заметки делались лишь для галочки. Изредка появляются сообщения о ее пропаже и фотографии Тенли, и кто-то интересуется, не видел ли ее кто-нибудь.
Они все отвернулись от нее. Память о ней со временем стерлась.
Неудивительно, что Скарлетт так и живет одна.
Быть так легко забытой всеми, кого ты когда-то знал. Быть отвергнутой собственной семьей. Мне больно за нее, и я прикасаюсь к ее лицу на фотографиях. Хотел бы я повернуть время вспять. Хотел бы спасти ее.
Я не могу изменить прошлое.
Но я могу сделать это для нее сейчас.
Того, что мне действительно нужно, нет в этой папке, и когда я смотрю на Алексея, он это знает.
— Она никогда не заявляла об этом открыто, — говорит он мне. — Так что найти имена будет нелегко. Но я составил список наиболее вероятных кандидатов, учитывая то, что ты мне рассказал.
В его отчете более пятидесяти имен.
— Ты, черт возьми, шутишь что ли? — спрашиваю я. — Неужели нет другого способа?
— Есть, — говорит Алексей. — Но полагаю, все зависит от того, насколько сильно ты хочешь, чтобы все оставалось в тайне.
 ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ 
  
  
  Рори  
Я проводил не так много времени в Нью-Йорке.
Бостон - это место, где я веду дела и провожу свободное время, не считая редких поездок в Ирландию к маме раз в пару лет.
Вполне логично, что Скарлетт притащила меня сюда, чтобы запустить маховик времени, спровоцировать те события, которые произошли с Итаном той ночью. Интересно, сколько еще поездок она совершила без моего ведома.
Адрес в файле - Парк-авеню.
Когда я вхожу в здание, замечаю, что оно располагается достаточно далеко от того, где сейчас живет Скарлетт.
Швейцар приветствует меня и спрашивает, к кому я пришел.
Я называю ему имена родителей Скарлетт, и он сразу же сообщает, что меня нет в списке. Когда я упоминаю, что хотел бы переговорить с ними об их дочери, маска вежливого слуги тут же слетает с его лица.
Он делает телефонный звонок, а затем без лишних слов провожает меня к лифту.
Когда дверь лифта открывается, меня встречает другая женщина в униформе горничной, которая приглашает меня войти в фойе.
— Вы хотите что-то рассказать о моей дочери?
Я моргаю, смахивая наваждение, которое представляет собой возникшая передо мной женщина. Она совсем не похожа на Скарлетт. У нее суровые черты лица, и она холодна. Слишком высокая и худая, и судя по ее виду, при одном взгляде на меня у нее во рту появляется горьковатый привкус желчи.
Она оценивает меня, мой прикид (мои джинсы и линялую футболку), так, словно к ее порогу только что подбросили мешок с мусором. А в руке у нее чековая книжка.
Это неправильно.
Все это неправильно.
Скарлетт в этом месте. Прикасающаяся к чему-то из этих вещей. Одевающая эту одежду. Разговаривающая с этой женщиной, которая совсем не похожа на мою маму.
— Ну что? — говорит она.
— Не могли бы мы с вами начать сначала? — спрашиваю я. — Меня зовут Рори Бродик, миссис Олбрайт.
— Мне все равно, кто вы, — огрызается она. — Что вы хотите рассказать о моей дочери?
Я даю ей повод сомневаться. Она мать, которая потеряла свою дочь. Я могу только представить, какими были для нее последние двенадцать лет, когда она гадала и ждала ее возвращения домой. Мне нужно верить, что именно это сделало ее такой бесчувственной.
 
— Вообще-то, — говорю я, — я надеялся, что вы сможете рассказать мне кое-что о вашей дочери. Я бы хотел помочь.
Она качает головой.
— Вы не репортер, — говорит она. — Или житель Нью-Йорка, если уж на то пошло. Откуда вы?
— Я живу в Бостоне.
Она вздыхает и покорно кивает мне.
— Я так и думала.
Она кладет чековую книжку на стол и драматично пишет, прежде чем сделать паузу и посмотреть на меня.
— Сколько?
— Простите?
— Сколько будет стоить ваше молчание? — требует она.
— Я лишь хочу помочь, — говорю я ей. — Я просто хочу докопаться до правды.
— Мне нечего вам дать, — говорит она. — А если вы решите продолжать в этом копаться, то не получите от меня ни цента.
— Неужели у вас нет никакого желания узнать, что случилось с вашей дочерью? — спрашиваю я.
— Я знаю, что случилось с моей дочерью, — говорит она. — У нее с самого начала были проблемы с ассоциативным поведением. Она не хотела слушать. Она была слишком зациклена на себе, чтобы заботиться о том, что по-настоящему важно. И теперь она разрушила эту семью, ведя жизнь, которую ведут только отбросы общества.
— Вы, черт возьми, должно быть, шутите, — огрызнулся я в ответ. — Вы знали, что она жива?
— Конечно, я знала.
Сухой звук вырывается из ее рта.
— Но дело...
— СМИ не нужно об этом знать, — безапелляционно заявляет миссис Олбрайт. — Им лучше думать, что она мертва. И нам тоже, если уж на то пошло. Так что скажите мне, сколько мне будет стоить ваше молчание.
— Мне не нужны ваши деньги.
Она снова насмехается, и эта женщина - худшая из всех представителей человечества. Теперь я это вижу. Она из тех матерей, которые разводят своих породистых детей и выставляют их напоказ, как выставочных пони.
Скарлетт заслуживала большего.
Она заслуживала лучшего, чем такая мамаша, как она.
— Единственное, чего я когда-либо хотел, это чтобы ваша дочь была счастлива, — говорю я ей. — Но я понимаю, почему она покинула это место. Почему она оставила вас.
— Вы ничего не знаете, — рычит миссис Олбрайт.
— Я знаю, что если бы вы были хоть немного похожи на любящую мать, вы бы перевернули небо и землю, чтобы найти ее. Чтобы отомстить за нее. Но сейчас вам нет нужды беспокоиться этом. У нее новая семья. Та, которая действительно заботится о ней.
 ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ 
  
  
  Скарлетт  
 Пора смахнуть пыль с метлы. Сучка вернулась. 
  
  
ВИСКИ быстро освоился у Рори в берлоге.
Я все жду, когда он спросит, откуда взялся кот или почему он здесь, но Рори не спрашивает. Он ничего не спрашивает, не велит коту слезть с кровати или слезть с его одежды, и не раз я ловила Рори на том, что он его гладит. Начали появляться вещи. Кошачьи вещи. Игрушки, миски, еда. Даже туалет.
Я их не покупала, так что остается только один возможный виновник всего этого кошачьего безумия.
Появляются вещи и для меня. Маленькие вещи. С каждым днем их становится все больше. Зубная щетка. Расческа. Фен.
Они появляются из ниоткуда, когда я не смотрю.
Рори не спрашивает, почему я провела здесь последнюю неделю.
Это упрощает дело, и так намного лучше. Он счастлив, а я не сею хаос, и думаю, что больше всего он любит, когда я нахожусь в его постели ночью. Жду его. Рори – педант, существо, подчиненное привычному распорядку. Он приходит поздно вечером, принимает душ и проскальзывает в кровать позади меня.
Мы перекидываемся парой слов, сказанных шепотом, а потом он внутри меня. Поверх меня.