Разоблаченная (ЛП)

Это потрясение. Оно настолько велико, что я онемела, я в шоке, и, похоже, от этого в силах сохранить абсолютное спокойствие.
‒ Микро-пластика? Реконструкция лица? ‒ Я касаюсь левой стороны лица, чуть выше уха.
‒ Ты не помнишь? ‒ Ты в недоумении.
‒ Нет. ‒ Я стараюсь вспомнить, но терплю поражение.
Я пытаюсь вернуться в прошлое, но дни после операции, после того, как я очнулась, довольно размыты. Помню терапию и Калеба, хирургов и Калеба, медсестер и... Калеба.
‒ Вся левая сторона лица была... месивом. Правая сторона идеальна, нетронута. А левая... ее просто не было. Я привез самого умелого и знаменитого ринопластического хирурга в мире, и заплатил ему довольно большую сумму денег, чтобы восстановить твою былую красоту. Два с половиной миллиона, которые я упомянул, это лишь взятка за имплантацию чипа, помни. Я заплатил ему больше, чем четырежды по столько, чтобы он бросил всех клиентов и приехал в Нью-Йорк заниматься тобой.
Полагаю, я должна быть впечатлена, сколько тебе пришлось потратить на мое восстановление.
‒ Ты говоришь, что мне вставили... чип ‒ что это значит? ‒ Мне становится сложно говорить, сложно дышать.
Секунду ты не отвечаешь.
‒ Шрам у тебя на бедре... он всегда там был, со дня аварии то есть. Когда доктор Френкель клал тебя на восстановление лица, он разрезал этот шрам, вставил маленький компьютерный чип и закрыл разрез, как будто его никто не трогал. Микрочип позволяет мне определить твое местоположение с точностью до метра, ‒ ты показываешь свой телефон.
Я не знаю, что думать о твоем признании. Так что меняю тему.
‒ Хочешь послушать, какую историю рассказал мне Логан?
‒ Если хочешь рассказать, я послушаю, ‒ безразлично, равнодушно. Недоверчиво.
Может быть, даже слишком.
‒ Была автомобильная катастрофа, ‒ говорю я. ‒ Мои родители погибли, а я ‒ нет. Мы иммигранты. Полиция не опознала меня, но расследование закрыли, потому что я была в коме, из которой могла не очнуться, и меня признали Джейн Доу.
‒ Вот как.
‒ Вот как? ‒ Я смотрю на тебя. ‒ И что значит это твое «вот как»?
‒ Это значит, что в его истории не все гладко, ‒ говоришь ты. ‒ Почему тебя не опознали? Твои родители иммигрировали незаконно, и у них не было паспортов? И даже если допустить, что какая-то невероятная череда событий привела к тому, что вас с родителями невозможно опознать, то почему расследование просто закрыли? Они бы не сдались... просто так. Если Логан смог выяснить, кто ты, то почему не смогли полицейские?
‒ Я... ‒ в горле пересохло, душа замерла, разум в смятении.
‒ Шесть лет, Икс. Я потратил шесть лет своей жизни на заботу о тебе. Ты думаешь, я бы не поделился с тобой такой информацией, раз ее так просто найти? ‒ Откуда мне знать? Не знаю. Ты продолжаешь говорить.
‒ Мы знакомы шесть лет, а этого мужчину ты знаешь чуть больше... чего? Я даже не знаю? Сколько ты провела с ним? Несколько часов максимум? И ты готова поверить всему, что он скажет, ‒ от тебя исходит отвращение.
У меня нет ответа на твои доводы.
‒ Но мое лицо, Калеб. Ты только что сказал, оно обгорело. Как это смогло случиться при ограблении?
‒ Я не сказал, что оно сгорело, Икс. Я сказал, его собирали по кусочкам. Тебя избили, жестоко и грубо. Врачи думают, тебя пинали, когда ты пыталась ползти, понимаешь? Руки за голову? Повреждения были настолько сильными, что лицо уже было бы не твоим. Я не хотел, чтобы ты жила с этим, так что его привели в порядок. Я не говорил, что оно было обожжено.
 
Вот так быстро моя новая личность испарилась.
Я ненавижу тебя.
‒ Ты ‒ мадам Икс... ‒ говоришь ты. И я отчаянно хочу уцепиться за это. Но не могу. А твои слова, когда-то знакомые и успокаивающие, теперь кажутся пустыми. ‒ А я Калеб...
‒ Прекрати, Калеб, ‒ говорю я, едва способная шептать. ‒ Просто... прекрати.
‒ Если хочешь выбрать другое имя...
‒ С чего это ты решаешь, что мне можно? ‒ спрашиваю я. ‒ Почему вся моя жизнь зависит от тебя? Почему все мое существование зависит от тебя?
Ты вздыхаешь. Вздох полный давнего страдания.
‒ Останови машину, Лен, ‒ произносишь ты.
Машина сворачивает на обочину Пятой авеню за несколько домов от твоего небоскреба, справа от нас проносится утренний поток машин.
Ты указываешь на дверь, окно, мир за ними.
‒ Тогда иди. Ищи свой путь.
‒ Калеб...
Ты открываешь дверь, смотришь на машины, затем назад за машину. Распахиваешь мою дверь. Хватаешь за запястье. Вытаскиваешь меня. Закрываешь дверь и возвращаешься к двери за шофером.
‒ Ты зависишь от меня, не потому что я настаиваю, чтобы держать тебя в заточении. Просто так сложилось. Если хочешь свободы так сильно, ‒ каждое слово отдает сарказмом, ‒ так вперед.
Ты садишься в машину. Дверь закрывается с мягким хлопком. Мотор мягко рычит, и «Майбах» уезжает, оставляя меня одну.
Ты доказал свое. Куда мне идти? Что делать?
Кто я? Если я не мадам Икс, то кто?
Изабель? Она существует? История Логана правдива?
Если так, значит твоя история ложь; если твоя ‒ правда, то история Логана ‒ ложь.
Есть пробелы в обоих вариантах. Причины сомневаться. Возможно, оба они лживы.
Я иду, пока думаю, и не знаю, где нахожусь. Недалеко оттуда, где ты выставил меня из машины, квартал или два. На углу церковь из темного камня, готическая архитектура. Лестница, на ступеньках сидят люди, курят сигареты, пьют кофе и говорят по телефону. Я сажусь на ступеньку, скромно подобрав ноги под себя, подавляя приступ паники.
Я одна на Манхэттене. У меня нет денег. Нет паспорта. Нет личности. Я никто. Если вернусь к тебе, поднимусь в твой небоскреб, то признаю себя твоей. Признаю себя Мадам Икс.
Можно позвонить Логану, но что я о нем знаю? Очень мало. Что он рассказал и что я чувствую. Чувствую, что могу доверять ему. Чувствую, что рядом с ним все возможно. Я не сомневаюсь в нем, когда мы вместе. Я его знаю. Он во мне. Все хорошо рядом с ним. Но сейчас, вдали от него, я во всем сомневаюсь. В нем. В себе. В Калебе.
 
Я даже не осознаю, что плачу, пока старый вонючий негр в лохмотьях не садится рядом, сделав глоток из коричневого бумажного пакета, и не косится на меня.
‒ Кто-то тебя обидел, а?
Я шмыгаю.