Цветок забвения (СИ)

  
ГЛАВА 1
 
Для любой Девы закрыть глаза — всё равно, что встать на колени. Глаза были нашим основным оружием. Мы не закрывали их и не отворачивались, даже когда видели смерть сестёр или своих единых, проходя через Время Скорби.
Но не в этот раз.
Я сдалась. Я погибла.
Свет и жар огня сменился темнотой и холодом речного потока. Истерзанный красным взгляд благословил наплывшую мглу. Слепота, которая некогда оскверняла лишь один мой глаз, теперь стала абсолютной.
«Полузрячая Дева — всё равно что полумужчина. Полузрячих Дев не бывает» — вспомнился мне задиристый голос из детства.
Кто бы это ни сказала, видела бы она меня сейчас. Потому что в следующий раз, когда я открою глаза… когда распахну их широко, влив в движение век силу несоразмерную их весу… я не увижу ничего.
Холод обступил меня, становясь материальным — жёстким и колючим. Вода превратилась в металл, а плеск — в звон. Течение больше не несло меня. Казалось, я лежу на дне, и давление сжимает меня со всех сторон. Я двинула руками. И снова услышала звон: меня словно сковали. Кандалы были даже на пальцах.
Недоумевая, я сделала осторожный вдох. Нагретый моим собственным дыханием воздух устремился в лёгкие вместе с запахом дерева. Я лежала в тесном ящике, и до определённого момента слышала лишь ритмичный громкий стук… собственного сердца… или забиваемых гвоздей… или…
— Постой, мы сломаем… сломаем кровать, — услышала я срывающийся, нетвёрдый голос. Вроде бы подходящий ситуации, а вроде бы и нет.
Женщина задыхалась, но не потому что пыталась сбежать. Она говорила сбивчиво, но не от страха, хотя её «кровать» собирались сломать. То, что уловил мой слух, было скорее… блаженством?
— Плевать, я заплачу, — раздался другой голос, совершенно не похожий на первый: низкий, грубый, нечеловеческий. Он не был предназначен для утешения. Для пения или молитвы. Он не подошёл бы даже для плача во Время Скорби, хотя в эту страшную пору наши голоса искажались до неузнаваемости, пугали… но не так, как этот голос — пусть даже спокойный и тихий.
— Если ты отшельник… откуда у тебя деньги и столько…
Она не договорила, пропуская что-то важное, что-то, что впечатляло ее даже больше этих денег. Что заставляло её задыхаться, а потом всхлипывать… стонать… кричать в голос.
Но не от боли.
Я осторожно подняла руку, накрывая рот, хотя воздуха и так не хватало. Да и не было никакого смысла осторожничать: громче, чем та женщина, я бы не смогла себя вести даже при желании.
Я задумалась… и довольно быстро пришла к выводу, что это худшая ситуация из тех, в которых я оказывалась. Худшей её делало то, что я не могла вспомнить остальные. Например, то, как попала сюда. Или то, откуда попала. Метафорическая темнота в моём сознании была такой же непроглядной, как и та, что меня окружала. Я могла бы с тем же успехом смотреть в глубины своей памяти. Глубины, да… потому что я знала, что живу долго. Достаточно, чтобы достичь высшего мастерства, хотя, как именно оно мной достигалось я тоже забыла. А ведь это было самое важное моё знание. Даже важнее моего имени, которое я не помнила тоже. Но я знала, что оно горькое на вкус. Хотя и не такое горькое, как чили.
Чили.
Веки обожгло, словно это появившееся из ниоткуда имя, обладало всеми свойствами жгучего перца. Я позволила слезам стечь по вискам, чувствуя привычное облегчение следом. Я поняла, что плакать в темноте и одиночестве — обычное дело для меня, но при этом казалось естественным показывать слёзы и на людях. И чувствовать при этом не стыд, а… могущество.
«Плачущие Девы».
Я уцепилась за эти слова и повторяла их мысленно снова и снова, стараясь вспомнить, или хотя бы понять, почему они звучат в моей голове не жалко, а так гордо.
Тот, кто заставлял Деву плакать, либо уже был мёртв, либо умирал в следующую секунду.
Я не стирала их. Не имела права. Я знала, что некогда это была задача совсем другого человека. До наступления Времени Скорби Девы ещё могли надеяться на утешение, и я капризничала специально, выпрашивая его. Я не помнила, как именно, но меня могла утешить только та, из-за кого впоследствии я пролила намного больше слёз. Ведь то, что случилось с Чили, было хуже смерти. И уж точно хуже, чем то, что происходит сейчас со мной.
 
Я прислушалась. Стук и возня утихли. Где-то неподалёку шелестело тяжелое, смешанное дыхание.
— Почему ты выбрал меня? — прошептала через минуту женщина. — Это самый знаменитый бордель в городе, ты мог бы выбирать и попридирчивее. Но ты подошёл ко мне, как только увидел.
— Твои волосы.
— Мужчины, — усмехнулась она, и я напряглась всем телом.
Так близко… совсем рядом со мной… находился мужчина? Я не могла представить, как он выглядел, но звучал он непривычно и опасно. Словно животное, научившееся человеческой речи.
— Такие же волосы у твоей жены? Или подружки?
— Я же отшельник.
— Разве ты только что не доказал мне, что одно другому не мешает? Скажу больше: ты бодрее всех, кого я знала. — Она захихикала. Как много странных звуков издаёт эта сумасшедшая рядом с монстром. — Это первый раз, когда мы принимаем у себя такого редкого гостя, и я рада, что ты выбрал меня. Ты, похоже, тоже не разочарован.
— Раскури трубку. — Он был немногословен. И это понятно, с таким-то голосом.
— Я бы подержала во рту сначала вот это.
Какое-то время раздавались лишь влажные звуки, от которых мне стало не по себе…
— Почему ты осталась в городе? — заговорил внезапно мужчина.
— Что?
— Женщинам лучше уходить отсюда.
Послышался вздох. Потом металлически звякнула какая-то посуда.
— Я не боюсь войны. До того, как Дитя село на трон, наша маленькая империя вообще не знала мира. Мужчины убивали друг друга, сколько я себя помню, но женщин и детей никогда не трогали.
— Армии Датэ плевать на ваши порядки.
Я вздрогнула. Это имя было знакомо мне. Ненавистное, проклятое…
— Неужели они и, правда, настолько беспощадны?
Мужчина ответил вопросом на вопрос:
— Ты знаешь, кто такие Калеки?
— Жалкие импотенты, которые кастрируют себя в честь своего бога?
— Нет. Они действительно религиозны, но в качестве жертвы чаще всего лишают себя глаза. Что касается импотенции — это печальный удел Старцев.
— Так почему же бояться нужно именно Калек? Я смогу договориться с любым мужчиной, если у него причиндалы на месте. Даже с импотентом, как показывает опыт.
Я нахмурилась.
«Договориться с мужчиной»? «Причиндалы»?
— Датэ — предводитель Калек. И своему богу он принёс в жертву не яйца, а сердце.
— Неужели ты веришь в эти сказки?
— После того, что я видел? — Хотя он говорил тихо, не намереваясь напугать, и уж точно обращался не ко мне, именно мне стало страшно. — Он уничтожил клан Ясноликих Дев. А ведь этим женщинам не было равных по силе и красоте. Ожившие мужские грёзы. Их пристанищем был райский сад, скрытый от чужих глаз. Туда прилетали гнездиться птицы, а цветы цвели там вечно… Моё «красноречие» оскорбило бы их, поэтому скажу просто: легенды, которые ходили о них, восхищали как простых людей, так и отшельников.
— Тебя особенно, похоже.
Мужчина неопределённо хмыкнул.
— Если живёшь в пустыне, восхищаться историями о райских садах и прекрасных женщинах намного легче.
— Но не рассказывать о них, да? Трудно описать то, что даже не можешь вообразить. А мне вообразить это ещё труднее, ведь десять лет назад я была совсем девочкой. Считала эту историю просто страшной сказкой. О Девах было слышно недолго. Больше говорили о Датэ. «Пламени погребальных костров».
— Да уж, убив лучших из женщин, он оправдал своё прозвище полностью. Так как, по-твоему, он поступит с бордельными шлюхами?
Я почувствовала шаги по полу, а потом знакомый сладковато-тошнотворный запах наполнил комнату — их и мою.
— Думаешь, его совсем не прельстит наше гостеприимство?
— Сомневаюсь.