Малакай и я (ЛП)

— Я здесь. Ты здесь.
ЭСТЕР
4 мая 1518 — Теночтитлан, столица империи Ацтеков.
Кап. 
Кап. 
Кап.
Что это?
Я попыталась увернуться от воды, падающей мне на глаза, но даже когда отвернулась, она все равно капала.
— Тебе нужно проснуться.
И на звук его голоса я проснулась, мне пришлось протереть глаза, потому что им было больно, но не от света. Здесь едва ли был какой-то свет, мы были почти в полной темноте, и единственный источник света исходил от...
— Где мы? — спросила я, поднимаясь и усаживаясь на оленьей шкуре.
— Возле вашего Храма, — сказал он, отряхивая воду с рук и убирая в сторону чашу, чтобы повернуться ко мне и скрестить ноги, как скрестила свои и я.
— Храма? Только... — все еще в растерянности сказала я. Я ощущала слабость и усталость, медленно взглянув на него. Он протянул мне руку, и я дала ему свою.
— В этой жизни они зовут меня Тлахуиколе. — Он перевернул мою ладонь вверх и осмотрел ее. Мне не нравились мои руки, они были грязные, ногти поломаны, а кончики пальцев огрубели. Хотелось со стыдом убрать руки, но он не пустил. — Как они зовут тебя?
— Яретцы, — ответила я, когда он положил свою ладонь поверх моей. — Они зовут меня Яретцы. Почему ты разговариваешь, как... эм-м..
Другой рукой я потянулась к сердцу, казалось, словно его вырезали у меня из груди.
— В этой жизни твоя мать дала тебе хорошее имя, — сказал он тихо. — Яретцы, я всегда буду любить тебя.
— Тлахуиколе... что... что происходит? — спросила я, все крепче держа его за запястье.
— Акалан в гневе отравил тебя. Противоядие есть только у его народа, тарасков. Я бился, чтобы найти его, но его все равно не хватает, чтобы спасти тебя. Я только хотел поздороваться и попрощаться, — прошептал он, прижимая мою ладонь к своей груди. Он выбрал смерть, потому что умру и я. Для узника войны смерть означает принести себя в жертву, а для воина это значило сражаться до самой смерти.
Теперь я поняла, почему мы были около храма.
Почему так горело сердце.
Почему это снова было приветствие и прощание.
Я знала ответы на все свои вопросы.
— Тлахуиколе.
Пришел великий жрец, чтобы увести его от меня, и я не смела взглянуть на него.
И так как я знала все ответы на свои вопросы, мне нечего было сказать. Я боялась, что если открою рот, то будет лишь один крик вместо слов.
Потому я взяла его руку и тоже приложила ее к своему сердцу.
— Тлахуиколе, — позвали его опять.
— Мы встретимся снова, — сказал он мне, поднимаясь и убирая мою руку со своей груди.
— И та жизнь станет нашей последней, — проговорила я в темноту, пока они уводили его.
Я закашляла, и на моих губах показалась кровь. Вытирая со рта кровь, я снова легла на спину и произнесла:
— Наша следующая жизнь станет последней.
Мне было плевать, сколько раз я уже это говорила. Я повторила это уже бесконечное число раз, потому что это вселяло надежду. Мне нужна была надежда.
Хммммм...
Хммммм...
Хммммм...
Отталкиваясь от земли, я зашагала в сторону солнечного света, прикрывая глаза от ослепительной яркости. И только потом я увидела неясные очертания крыльев, пока само тело металось из стороны в сторону. Оно двигалось так быстро, что я могла слышать только звук, и это был звук, который способен произвести только колибри, и я стала смеяться, пока хватило сил. Я смеялась, пока не померкли свет и боль, и все, что осталось — это звук.
ГЛАВА 20. ДЕВУШКА
ЭСТЕР
Сидя в отельном белом банном халате, я смотрела на свое отражение в сверкающем сиянии обеденного стола. Волосы еще не высохли после душа. Хотелось поговорить, но не хватало слов. Я так и сидела в тишине, даже когда Малакай поставил передо мной чашку с кофе. Подняв глаза, я посмотрела, как он, все еще голый по пояс, сел справа от меня. Он не смотрел на меня, вместо этого пил кофе и наблюдал за городом из окна. Я чувствовала, как тепло от кружки проникает мне в руки. Насладившись этим моментом, я поднесла кружку к губам и сделала глоток. Чем больше я пила, тем лучше себя чувствовала, и ко мне вернулись слова.
 
— Тлахуиколе, — произнесла я, облизывая кофе с губ, и на секунду Малакай замер, прежде чем повернуть ко мне свои голубые глаза. — История помнит его как классного парня, который погиб смертью воина в наказание за свой плен, хотя император готов был отдать ему все, что бы тот ни захотел.
— Единственная, кого он хотел, умирала, но ее нельзя было спасти, — нахмурился он, поднося кофе ко рту.
— Ага. Ни одного упоминания о Цитлали, что, очевидно, доказывает — история написана мужчинами, — усмехнулась я.
— Аргумент мужчины — ты не была...
Он затих, когда я взглянула на него. Он смотрел на меня одно мгновение, затем кивнул себе и сделал еще глоток.
— Я не была кем? Воином? Кем-то важным?
— Кофе хорош, правда? — спросил он, абсолютно игнорируя мой вопрос, и я не могла сдержать смех, покачивая в то же время головой. Он улыбнулся и потянулся к моей руке.
— Как ты себя чувствуешь?
— Лучше.
Я не лгала. Я чувствовала себя лучше, но...
— Но не хорошо. — Он словно вырвал слова прямо из моей головы.
Я кивнула. Мне не было хорошо, потому что я вспомнила кое-что не только из той, но и из других жизней.
— Во время бомбежки 1940 года я была Нелли Камелией Вилкинсон, дочерью Волтера и Эдит Вилкинсон, у меня были две младшие сестры Патрисия и Лилиан, младший брат Эдвард, а ты был...
— Томас Галлахер, — ответил он, сжимая мою руку. — Ты помнишь ту жизнь?
Почесав голову, я вздохнула, пытаясь придумать, как объяснить это, когда вспомнила, что он понял.
— Да. Но она привиделась мне не так, как сейчас. Я знаю, ты был учителем. Учитель Эдварда, и ты хромал, потому что сломал ногу в детстве и так и не смог восстановиться.
— И это значило, что я был негоден для военной службы, что и привело меня в дом Волтера Вилкинсона, торговца, любящего политику, философию и поэзию.
— Ты забыл кое-что еще — его страх бедности и любовь к власти. — Каким-то образом я поняла, как в той жизни Волтер Вилкинсон хотел выдать меня, свою дочь, замуж за чьи-нибудь деньги. И как в ночь нападения Томас и я хотели сбежать вместе, но умерли. Как всегда. — Не все воспоминания приходят, как сны. Некоторые приходят, как они есть в виде воспоминаний.
— Я не хочу...
Услышав, как начинает играть «К Элизе», я отпустила его руку, поднялась со стула и ушла в гостиную за телефоном. К счастью, тот, кто убирал комнату, поставил его на зарядку рядом с лампой.
— Слушаю...
— Эстер! Слава богу! Вы в порядке? Я получил ваше сообщение об отмене на вчерашний день и пытался позвонить, чтобы подтвердить, но вы не отвечали.
Я отодвинула телефон от уха, чтобы проверить, и так и было — больше пары дюжин пропущенных вызовов и еще больше не отвеченных писем. Черт.
— Эстер?
— Адит, я здесь. Что случилось? — сказала я, включая громкую связь и начав проверять входящую почту.
— Мне удалось перенести ваши сегодняшние встречи на пятницу, но это значит, что вчерашние встречи нужно было перенести на сегодня, и я не хочу откладывать Иссенберга, вы говорили, это важно...
— Так и есть. На какое время ты назначил? — спросила я, быстро отвечая на сообщение Шеннон, где она просила одобрить один из переводов Малакая, а также и некоторые другие.
 
— Обед в час дня в отеле Уолдорф. Ли-Мей сказала, что вы там. И я подумал, так будет удобнее.
— Отлично. Дай мне час...
— После у вас еще в три Стилер и Михельсон. Вы справитесь?
Приложив руку к голове, я глубоко вздохнула. Я и забыла о той горе, которая лежала у меня плечах.