Малакай и я (ЛП)

— Я здесь.
— Как? Не каждый может вот так просто получить приглашение...
— Меня пригласили. Альфред всегда об этом заботился.
Когда Малакай произнес имя моего деда, то улыбнулся, но не от счастья. Он улыбнулся, как я, когда думала о дедушке... и это подсказало, что ему, как и мне, больно всякий раз при мысли о нем.
Мы молча зашли в музей, больше не останавливаясь для фото. Охранник в течение секунды посмотрел на нас, когда мы пошли в противоположном от самого бала направлении, но не стал нас беспокоить. Мои каблуки стучали по гранитному полу, а классические своды вокруг нас напоминали Рим или Древнюю Грецию, потому казалось, что с каждым шагом мы уходим все глубже в прошлое. Мы шли, пока не остановились под стеклянным потолком. В центре зала стояла скульптура, по большей части в трещинах, у нее не хватало обеих рук и правой ноги. Белый камень состарился и потускнел.
— Знаешь, почему они здесь? — спросил он, замедлившись, чтобы взглянуть на обезглавленную и безрукую мраморную статую Афродиты.
— Они... прекрасны и отражают историю, — ответила я. Хотя часть меня размышляла, почему я позволила себя увести. Зачем я стою тут с ним? Почему все еще держу его за руку? И часть меня знала ответ, потому я так и не задала этих вопросов. Было страшно, что он просто исчезнет, если я отпущу его... и снова останусь одна.
— Прекрасны и отражают историю, — прошептал он с улыбкой и повел меня дальше. — Когда-то они не были ни прекрасными, ни отталкивающими, а просто зеркальным отражением того, для кого создавались... так они фотографировали. А теперь они здесь и считаются великими просто потому, что выжили сквозь столько эпох.
— Ты не считаешь, что они на самом деле великие? — спросила я негромко. Рядом никого не было, за исключением нескольких охранников, поэтому я не хотела создавать эхо.
— В Древней Греции были намного более значительные скульптуры... и в Риме.
Я закатила глаза.
— Дай угадаю, в одной из жизней ты был скульптором?
— Точно, — усмехнулся он.
— Ну, твои работы должны были выжить, — поддразнила я. — Может, они и не такие великие, как в Древнем Риме или Греции. Но кто узнает? Эти выжили среди всех прочих произведений искусства, и теперь мир просто смотрит на них без возможности оценить что-то, чего здесь нет... так что выжить — само по себе величие.
— А те, кто выжил, не желая этого? — Он взглянул на меня, когда мы как раз перешли к экспонатам африканского искусства.
— Они великие вдвойне. Можешь представить себе машину, которая не хочет, чтобы в нее заливали топливо? И когда остается последняя капля, бак автоматически сам себя наполняет. Все в мире захотели бы такую машину.
— Все, кроме матушки-природы, — нахмурился он, и я не смогла сдержать смех.
— Ну, правда, как тебе так удается на все смотреть отрицательно?
— Это дар. — Пожал он плечами.
— Некоторые дары хороши! — пробормотала я, останавливаясь и подбирая платье, чтобы снять туфли, но забыла, что они пристегнуты к щиколотке, поэтому пришлось отпустить руку Малакая. Но я не успела наклониться, как он присел на колено.
— Что ты делаешь? — Я быстро отпустила платье. И пошутила: — Прости, я не готова к замужеству...
— У тебя болят ноги. Я помогу. Подними.
— Не нужно тут командовать. Как и говорить о моих ногах.
Ох! Мне было так неловко, когда он нежно коснулся моей ноги, расстегнул пряжку, что позволило мне вытащить ногу и босиком встать на пол, в то время как он проделал то же со второй.
— Спасибо, — прошептала я.
Я была рада, что он ничего не ответил, а просто встал и понес мои туфли в руках. Я взяла их себе. Хотелось сказать... спросить его, что происходит, но страх остановил меня, потому что я знала — это сон, а просыпаться не хотелось. Поэтому когда он предложил свою руку, я снова в нее вцепилась. Мы направились к экспонатам и остановились у первого — у пары вытянутых черных масок из слоновой кости, и я подумала о вопросе, который хочу задать.
— Обинна Великий и его возлюбленная Адаезе? — Я ничего не знала о них, кроме того факта, что они были африканской знатью и повели за собой армию, которая разбила англичан.
 
Малакай остановился и поднял взгляд на пестрый африканский щит, собранный из нескольких таким образом, что казалось, будто над нашими головами висел один громадный щит.
— Румм... бахк... рума... бакокка... румм...
Он отвел взгляд от щита, не переставая тихо нашептывать — скорее даже напевать. Лицо сосредоточено, но без эмоций. Просто открывая и закрывая глаза, он расслабился, но не улыбался и не отводил взгляд.
— На протяжении всей истории большинство людей, которых считали великими, получили этот титул благодаря способности к завоеванию. Был ли это Александр Великий или султан Сулейман Великолепный, история помнит их как правителей, расширявших свои империи захватом частей существующих стран, но им всегда было мало.
— Что тогда сделало Обинну великим, если он не был правителем и ничего не завоевал? — спросила я, и он, наконец, посмотрел на меня, но с болью в глазах. — Если тебе тяжело говорить об этом, ты не...
— Обинна Великий был не правителем, а сыном козьего фермера и как...
Его голос улетел в сторону тех артефактов, на которые он оглянулся. Я отпустила его руку, и он в смущении недолго смотрел на меня, пока я не села на скамью.
— Даже в своих снах я слишком ленива, чтобы стоять, — улыбнулась я и подоткнула ноги под себя, усаживаясь на скамье в не очень женственной позе.
— Думаешь, это сон?
— Тш-ш... — я приложила палец к своим губам. — Не хочу думать. Теперь я не бываю веселой, если много думаю. Если начну думать, то буду размышлять, почему ты здесь. Раньше ты никогда не приходил, хотя у тебя всегда было приглашение. Так почему сейчас? Я закончу тем, что провалюсь в кроличью нору вопросов и прослушаю историю любви африканской принцессы и козьего фермера.
Он надолго остановил на мне взгляд, пока ослаблял узел галстука.
— Ты же знаешь, что у этих историй нет счастливого конца?
— Влаго- и водостойкая подводка и тушь. — Указала я с гордостью на лицо. — И технически ты все еще тут, поэтому в случае чего — это просто затянувшийся счастливый конец.
Я ожидала один из подколов, но ничего. Вместо этого он едва улыбнулся.
— Не говори, что я тебя не предупреждал.
— Начинайте, мистер Лорд! — Я похлопала по запястью. — У меня встреча в семь утра, так что я не могу позволить себе потратить ночь на сон о тебе.
МАЛАКАЙ
Я не был уверен, правда ли она думала, что это сон. Я надеялся, она вспомнит, пока мы пробирались сквозь историю — руины нашей истории, и все же пока у нее ни одной догадки. Это было печально из-за нас обоих. Из-за нее — потому что Эстер не вспоминала... из-за меня, потому что хотел, чтобы она вспомнила, хотя и знал, что могло... что бы случилось...
— Шел 1684 год, и во всем Игболенде не было того, кто не знал бы об исчезновениях — чудовище днем и ночью похищало мужчин, женщин, даже детей. Пропадали сестры, погибали братья, земля пропиталась слезами, пока страх переползал из поселения в поселение. Мудрецы, правители и мужи собрались со всей страны. И в таком отчаянии могло найтись лишь одно решение, то, которое и привело Обинну к величию...
8-е Onwa Asato (август) 1684 — поселение Окву, Онгболенд, Нигерия14
— Чизоба, вперед! — скомандовал я упрямой, старой, белой козе с черными пятнами вокруг глаз, словно она была воином. Но все же коза не двинулась ни на сантиметр, а так и стояла, беззаботно пожевывая траву и не обращая внимания, что ее задние копыта тонули в грязи. — Ну, продолжай тогда. — В отчаянии вскинул я руки. — Ешь. Не торопись. Я подожду.
 
Обойдя ее, я отряхнул руки и ноги, сел около травы, которую она жевала, и покачал головой. Ела она так, словно мы лишали ее корма.