Антология советского детектива-43. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— По десятке, — «переводит» Томин.
— Кому?
Уголовник дергает подбородком в сторону Мусницкого.
— Хозяину. С-сука! — шипит он ему. — Пришить бы тебя — и абзац!..
Томилин и группа задержания выводят из подъезда уголовника с тремя подельщиками и расхитителя. Подкатывает милицейский УАЗ, туда препровождают задержанных, сотрудники рассаживаются по «Волгам», и машины уезжают.
Вышедшие из подъезда Знаменский, Томин и Мусницкий с разными чувствами наблюдают завершение операции.
— Уже полпервого! — восклицает Мусницкий. — Мне надо срочно позвонить!
— Прошу, — говорит Томин, — в машине радиотелефон. — Он распахивает дверцу «Волги», привезшей сюда Знаменского, Томилина и Мусницкого, и переговаривается с шофером.
— А вы тут что?.. — недоумевает Мусницкий.
— На службе, — улыбается Томин и протягивает ему телефонную трубку.
— Назовите городской номер, вас соединят.
Мусницкий следует инструкции Томина.
— Алло! Секретарь Михаила Самсоныча?.. Леночка, скажите: Мусницкий по срочному вопросу!
Слышен холодный женский голос:
— Михаил Самсоныч велел передать, чтобы вы его впредь не беспокоили. — Отбой, короткие гудки. Мусницкий отирает пот со лба. Пал Палыч отбирает у него трубку.
— Ведите в дом, где квартирует дочь Сони Нарзоевой. Тут ближе пешочком.
— Не пойду! — со злобой отвечает Мусницкий. — Я с вами столько времени потерял! У меня совещание!
— Вам больше нет надобности проводить совещания. Теперь беседовать с вами придется нам. Пошли!
Обмякший Мусницкий подчиняется. Они углубляются в жилой массив. Наперерез выруливает «скорая помощь». Высовывается женщина в белом халате:
— Где пятое строение? Пятое строение! Рядом яма!
— Ну же! — требует Пал Палыч ответа от Мусницкого.
— За тем корпусом налево, — протягивает руку начальник.
Они идут в том же направлении, куда уехала «скорая помощь». Вскоре видят людей, толпящихся неподалеку от дома.
— Кто-то упал в яму! — высказывает догадку Пал Палыч.
Мусницкий совсем замедляет ход.
— Федоров! — окликает он чью-то спину.
В некотором замешательстве приближается мордастая личность.
— Что там?
— Мальчик покалечился… два годика…
— Куда матери безмозглые смотрят… — довольно равнодушно начинает Мусницкий, но давится последним словом, потому что в разредившейся толпе видит свою дочь, которая вместе с кем-то помогает женщине-врачу спуститься в яму.
Страшная мысль настигает Мусницкого. Он издает мучительный, какой-то звериный рев и, шатаясь, бежит к яме, обморочно выговаривая:
— Максик… Максик… Максик…
— Его внук?! — оборачивается Пал Палыч к мордастому.
— Да нет, чужой мальчонка… — Тот провожает начальника растерянным взором.
А тем временем Мусницкий попадает в окружение возмущенных людей. Его берут в плотное кольцо, слышатся гневные выкрики. Все, что копилось годами, выплескивается сейчас на голову начальника ДЭЗа, люди свирепеют, сжимают кулаки.
Знаменский и Томин переглядываются. Пал Палыч колеблется — не пора ли вмешаться?
— Погоди, Паша, — говорит Томин. — Пусть немного послушает мнение народа!
  
Мафия
 
Мчится по осенним просторам поезд Хабаровск — Москва. Вдоль состава из вагона в вагон идет Коваль. Плацкартную тесноту минует с полным безразличием, в купейных вагонах время от времени приостанавливается, скашивает глаза на открытые почти повсеместно двери. Ему интересно, как ведут себя пассажиры в разных вагонах.
Шага на три впереди Коваля движется дюжий парень, когда надо, расчищая дорогу. Позади, соблюдая ту же дистанцию — второй. Парней отличает решительная и вместе с тем настороженная повадка. Между собой эти трое не обмениваются ни словом, но чувствуется, что они составляют некоторую общность, центр которой — Коваль.
Вернувшись в свой вагон, они проходят мимо Ардабьева, который прилип к окну. Передний парень мускулистой рукой отжимает его, буркнув:
— Извиняюсь.
— Пожалуйста, пожалуйста, — сторонится тот с доброжелательной улыбкой; причина ее, конечно, в собственном настроении, а не в симпатии, которую парень не способен внушить.
 
Коваль со спутниками сворачивает в ближайшее купе, ложится на нижнюю полку.
Между тем поезд начинает тормозить и останавливается на какой-то промежуточной станции.
Первым на перрон соскакивает Ардабьев, бежит к киоску «Союзпечать», покупает все подряд журналы и газеты. Потом спешит к бабам, торгующим яблоками и зеленью. Здесь тоже набирает всего жадно, неумеренно, едва удерживая в руках. Он полон нетерпеливой, взвинченной радостью свободы.
Выходит размяться и Коваль с сопровождением. Скучающе изучает ассортимент привокзального базарчика. Суета Ардабьева вызывает у него иронически-сочувственное внимание.
«С первого пути отправляется поезд Хабаровск — Москва. Повторяю — с первого пути…» — хрипит репродуктор.
Ардабьев подбегает к поезду, когда тот уже трогается. Со своей ношей ему трудно взобраться на ступеньки. Хоть покупки бросай, а бросить жалко.
Коваль с парнями на площадке. Парни, посмеиваясь, наблюдают за Ардабьевым, но Коваль делает знак, они моментально спрыгивают и враз, как перышко, подсаживают Ардабьева в вагон.
— Спасибо, ребята, спасибо! — сияя, благодарит тот.
В купе он сваливает покупки на койку, на столик.
— Ешьте, пожалуйста… угощайтесь… и вы тоже… попробуйте, — одаривает он попутчиков.
— Почем брали? — надкусывает яблоко мужичок провинциального обличья.
— Не знаю, — смеется Ардабьев — и снова в коридор, к окну: проводить уплывающий назад перрон с киосками и торгующими бабами.
Коваль становится рядом. По обе стороны занимают позицию сопровождающие. Коваль взглядом отодвигает ближайшего, спрашивает:
— От хозяина?
Ардабьев теряется, не сразу кивает.
— Где отбывали?
Ардабьев рад бы не касаться этой темы, но в собеседнике есть мягкая властность, заставляющая подчиняться.
— Есть такие две реки: Верхняя Тунгузка, Нижняя Тунгузка.
— Случалось по служебным делам… Дома ждут?
— Жена, — и тут неудержимая счастливая улыбка заливает лицо Ардабьева, просветляет глаза. — Жена… — повторяет он, растроганный чуть не до слез, и, стесняясь волнения, отворачивается.
…И вот он уже сидит в купе Коваля и рассказывает:
— Прибыл я в лагерь хилый, назначили библиотекарем. Ох и били меня! «Давай детектив!» А я им какую-нибудь «Белую березу» или «Мать». Ну и… Потом работал со всеми, все-таки лучше. Четыре года трубил…
— По какой статье?
— Об этом не хочу, — уклоняется Ардабьев. Взгляд его и здесь все тянется к окну, на волю, и сами собой выговариваются стихотворные строки:
 
 
О край дождей и непогоды,
 
Кочующая тишина,
 
Ковригой хлеба…
 
 
Ардабьев спотыкается — забыл. Коваль без запинки подхватывает:
 
 
Ковригой хлебною под сводом
 
Надломлена твоя луна.
 
 
И добавляет:
— Есенин.
Двое возбужденных парней — высокий и коротышка — наблюдают сквозь стеклянную стенку почты, как люди получают пенсию.
Первым в этой небольшой очереди стоит мужчина весьма преклонных лет. Он кладет деньги в кошелек, кошелек в карман и потихоньку выходит на улицу.
Парни дают ему немного отдалиться, нагоняют и заступают дорогу.
— Деньги! — остервенело требует высокий и показывает лезвие ножа.
Улица не оживленная, но и не пустынная, и старик, пожалуй, не столько испуган, сколько поражен наглостью парней. Они действуют напропалую, не заботясь даже о собственной безопасности, и готовы, кажется, на все.
 
Пенсионер какие-то секунды мешкает исполнить требование, оглядывается в надежде на помощь. Коротышка с собачьим рыком стискивает его руку, охранительно прикрывавшую карман, выхватывает кошелек, и грабители быстро отходят, скрываются за углом.