Антология советского детектива-43. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Но новым знакомым он тоже не интересен.
– Чем можем быть полезны?
– Решил коллекционировать что-нибудь настоящее, – с энтузиазмом объявляет Томин. – Посоветуйте, чтобы не ошибиться.
– Это зависит от вкусов и, простите, средств.
– За средствами не постою! – тон денежного олуха удается Томину в совершенстве.
– Но что вас все-таки привлекает? Я, например, собираю Хлебниковские эмали. Вот он гоняется за ранним Кандинским, за его стилизованными пейзажами а ля рюсс. А он имеет пристрастие к народной утвари и одежде. И так далее.
– Не знаю, понимаете, на чем остановиться. Хотелось бы сойтись с понимающими людьми.
– Слушайте, Саша, – говорит наименее вежливый из собеседников, – вы интересуетесь искусством? Вон там, – он указывает на длинную витрину магазина, – от угла до угла – сплошное искусство! Идите и выбирайте. Нам надо поговорить. – И демонстративно отворачивается к своим. – Так вот, други, насчет красного коня. Еще у экспрессиониста Марка были «Три красных коня». У него же есть «Синие лошади», «Голубая лошадь»…
Н-да, с налету не врежешься в среду любителей живописи, одержимых красными и синими конями. Но, в сущности, и Томину не они нужны. Он явился сюда в виде откровенной наживки для дельцов при искусстве. Для более тонкой игры нет времени. И успокоительно кивнув огорченному Орлову, который издали наблюдает, как его протеже получил от ворот поворот, Томин входит в магазин. За ним с улицы направляется «жучок», угодливо приветствуя выходящего из магазина Альберта в сопровождении почтительного молодого человека.
– Вон та, Альберт Иваныч, – указывает он на женщину, переминающуюся с ноги на ногу в сторонке.
– Что ж, позови, – разрешает Альберт.
Молодой человек подводит женщину.
– У меня старинный сервиз Поповского завода, – говорит она, зябко сжимая руки.
– Это разве старинный?
– Он очень красивый! И весь цел, им почти не пользовались.
– Почему же в салоне не берут?
– Они не называют стоимость. Привозите, говорят, оценим. Но в нем столько предметов! Пришлось бы нанимать такси… и притом комиссионный сбор… Может, вы посмотрели бы? Мне срочно необходимы деньги.
Этого женщина могла бы и не сообщать – Альберт сам видит.
* * *Томин бродит по салону, впитывая атмосферу. За ним по пятам слоняется «жучок». В отделе, где торгуют канделябрами, часами, шкатулками, Томин внезапно встречается взглядом с Ковальским – бывшим мошенником по кличке «Хирург». Тот стоит за прилавком, занимаясь с супружеской парой, которая разглядывает массивные настольные часы.
– Шесть тысяч – дороговато, – тянет покупатель.
– Но это ж не только художественная – историческая ценность, – агитирует Ковальский. – Эти часы пережили пожар Москвы. И до сих пор день за днем тикают! – Тут он видит Томина. – Тикают… – повторяет Ковальский уже машинально: он теряет интерес к покупателям.
– Я бы предпочла напольные, – мечтает покупательница. – В деревянном футляре и с боем. Представляете, что я имею в виду?
– Да-да, бывают… – рассеянно отзывается Ковальский.
– Если мы вам оставим телефон, можно ли надеяться?..
– Пожалуйста, отчего же.
Покупательница записывает для Ковальского телефон.
– Будем очень, очень признательны!
Посетители уходят. А Томин секунду-другую колеблется, не уверенный, сулит ли встреча удачу или провал.
Когда-то он выслеживал Ковальского, а Знаменский вел дело. Вторично Томину случилось столкнуться с Хирургом в колонии, где тот отбывал срок. Они потолковали, в общем, дружелюбно, разоткровенничавшийся Ковальский попросил Томина о личном одолжении. Но Томин просьбу не выполнил… Решившись, Томин делает шаг к прилавку.
– Здравствуйте, Сергей Рудольфович.
Момент острый для обоих. Томину необходимо инкогнито. Ковальский может его раскрыть, если захочет. Захочет ли? Нет, не захотел.
– Здравствуйте… Не припомню, где встречались, – осторожно говорит он.
– На юге, в теплых краях.
– Ах, да-да! Здравствуйте! – Тихо: – Как вас по имени-отчеству?
– По-прежнему.
Дальнейший их разговор протекает с перерывами, попеременно то с глазу на глаз, то при покупателях, которые сменяют друг друга у прилавка. Соответственно меняется тон и содержание разговора.
– Вы для себя или… как обычно?
– Как обычно. Показывайте мне подряд, что подороже.
Со стороны все вполне естественно: Саша с юга приобщается к искусству.
– Вот, пожалуйста, весьма интерьерная вещь. Сейчас в моде.
– Спасибо… Давно вы здесь?
– Больше года, Александр Николаевич.
– А какими судьбами?
– Целая одиссея… Для подарка мужчине советую пепельницу. Есть фарфоровые, бронзовые, это резьба по мыльному камню – Китай… Пал Палыч здоров?
– В норме. Будет рад услышать о вас добрые вести.
– Александр Николаевич… – нерешительно бормочет Ковальский, – как-нибудь не выкроите для меня часок?
– Позвоните… Попрошу вон ту вазу поближе.
Ваза «дворцового» ранга. «Жучок», до сих пор маячивший в отдалении, не выдерживает, подбирается к Томину, трогает за локоть.
– Слышь, пойдем на пару слов. – Он отводит Томина от прилавка. – Слышь, друг, на кой тебе эта мура, на кой?! Хочешь красный «Жигуль»?
Клюнули на Сашу с юга, да только не те, кто требуется…
* * *В отличие от Знаменского Зыков работает в более прямолинейной манере. Его допросы – это допросы, а не доверительные беседы, как порой у Пал Палыча. Ведет их Зыков стремительно, напористо, без пауз. Последовательность вопросов, как правило, спланирована им заранее, и темп не оставляет допрашиваемому времени на формулирование уклончивых ответов. Приходится отвечать коротко и по существу. И тотчас Зыков, как фигуру в игре, двигает вперед новый вопрос, ни на секунду не выпуская инициативу из рук. Порой это приносит успех, порой нет: Зыкову недостает гибкости и чутья на людей.
Сейчас он взял в оборот Кипчака – того, кто сдал «Подпаска с огурцом» в комиссионку. Причастен ли он сколько-нибудь к афере с Веласкесом?
Кипчак растерян, нервничает:
– Полная неожиданность… Я только-только с аэродрома…
– Мне это известно, товарищ Кипчак. Часто ли вы продаете картины через комиссионный магазин?
– Собственно… один раз всего.
– У вас там знакомый приемщик?
– Н-нет…
– Когда вы сдавали картину, была очередь или никого?
– Очередь.
– Долго ждали?
– Порядочно. Не меньше часу.
– Что принесли другие?
– Помню маленькую акварель Бенуа…
– Проверим, проверим. Сколько дней спустя вы наведались узнать о судьбе картины?
– Я не наведывался, я почти сразу уехал в санаторий.
– В очереди было много знакомых?
– В очереди? Нет. Случайные люди.
– А санаторий, где вы отдыхали, лечебного типа?
– Да… у меня язва.
– Сочувствую. Кстати, вспомните имя-отчество приемщика.
– Но… я понятия не имею.
– Однако договоренность о приеме «Подпаска» существовала?
Вопросы так и сыплются: невинный оправдается, виновный запутается.
– То есть, загодя?.. Нет.
– Почему же вы были уверены, что его возьмут?
– Я не был уверен.
– Предложенная цена – шестьсот рублей – вас устроила?
– Даже сверх ожидания. Вещь плохонькая.
– С кем из сотрудников магазина вы раньше общались?
– Лично ни с кем.
– Если не лично, то, возможно, через посредника?
– Нет-нет.
– А после продажи?
– Да нет же! Вы будто нарочно сбиваете меня с толку…
– Следовательно, товарищ Кипчак, не имея ни предварительной договоренности, ни какого-либо опыта реализации картин через комиссионный магазин, вы отправляетесь туда в разгар своего рабочего дня. И битый час стоите в очереди, даже без твердой надежды на успех, потому что вещь «плохонькая». Так?
Кипчак беспомощно моргает светлыми ресницами: