Осколки недоброго века
Ещё, что не менее важно – образовательные программы и здравоохранение, списанные с советских ка́лек (увидел, как в очередной раз скривился император при упоминании «советского», и намеренно поправился), в какой-то мере списанные ещё с царских ка́лек.
Неплохо бы и определиться с планированием экономики. Не забывать патенты на привилегию.
Избежав массы ошибок и тупиковых направлений, тем самым мы сэкономим кучу государственных средств и ресурсов…
– Фух! Довольно высоких материй, – выдохнул Романов и поплыл взглядом в сторону, где массивные напольные часы отбивали такт времени. Вздёрнул брови – дескать, а час-то к обеду, господа. О чём тут же умиротворяюще объявил, тем самым приглашая, отдав соответствующие распоряжения гвардейскому офицеру, явившемуся «на колокольчик».
Но прежде всё же слегка задержался, проговорив с вкрадчивой шпилькой:
– И без того сиволап наш народ. А тут ещё вы… с патентами. Я в той сути, что вы на сто лет украли у технически творческих людей все прожекты и перспективы новых открытий. Всё наперёд распишете, все патенты загодя заберёте.
– Да неужели! – Гладков сознательно «полез в бутылку», разозлившись за «сиволапость». – Светлыми умами Россия не обделена. И идеями. Изобретателей, опередивших иностранцев, я могу долго перечислять по фамилиям и датам. Вот только почему-то получалось, что всякий раз мы шли в кильватере просвещённой Европы. Потому что зачастую случается так: придёт в ваш «имперский комитет по изобретательствам» какой-нибудь «левша-кулибин», любой, даже с гениальным и почти очевидным предложением… Так всё равно высокопоставленные канцелярские крысы трусливо под сукно засунут и будут ждать, когда то же самое «выстрелит» за границей. А потом за откаты у французиков или сэров-пэров покупают. А чтоб народ не был сиволап, как вы изволили выразиться, надо вводить обязательное начальное образование. И тогда будут вам и высококвалифицированные рабочие и инженеры, и таланты и гении… Дай-то срок!
– Ох, и можете вы, господин Гладков, пришелец из далёких годов грядущих – и тут сумели уколоть. Ну почему вы такой?
– Злой?
– Не обязательно. Просто такой.
* * *Обед прошёл немного натянуто. За стол был приглашён и министр иностранных дел Владимир Николаевич Ламсдорф – как раз его автомобильчик, сердито пыхтящий и веющий вонючим сизым выхлопом, подали к парадному.
Присутствовала фрау Гессен-Дармштадтская, немногословно, но забавно лопоча с акцентом, иногда вворачивая изящные немецкие обороты, вполне возможно, что-то по-бабьи чувствуя и пытаясь внести лёгкость. Однако всякие и без того не принятые за столом деловые разговоры при женских ушах исключили вовсе (по причине досадных моментов узкого круга… о чём позже).
Лишь император, стараясь показать незначительность, обронил, обращаясь к Гладкову:
– А ведь в упомянутом вами вопросе об изобретательствах затронута немалая казуистика. Сии комиссии (по адмиралтейству, главному артиллерийскому управлению и другие) существуют на казенный кошт. И немалое финансирование на иные проекты выделяют. Как избегнуть тупиковых направлений, не тиражируя особыми циркулярами секретные сведения и не расширяя посвящённых в… хм? Сложно-с. Проблема…
* * *Да, это была проблема.
Правитель империи, имеющий эксклюзивные материалы, дающие пищу для размышлений, выводов, предоставляющие определённые преимущества – политического, экономического и технического характера, был вынужден ограничиваться узким кругом осведомлённых.
С кем ему приходилось делить знания, советоваться, принимая решения?
С Ширинкиным? Который чуть ли не умолял «не ширить список доверенных лиц». В первую очередь, опасаясь за жизнь монарха. Обоснованно – за козырь под названием «Ямал» табакеркой можно получить и от своих – ближайших и «великих», науськанных из-за бугра.
С Авеланом? Который при всей адекватности, оставался военным моряком с необузданной потребностью в плавающей броне и пушках.
С Гладковым? Чужим и в чём-то непостижимым пришельцем. Который познал Россию под отвратительной властью большевиков и, не скрывая, восхвалял многие достижения Советов.
Даже министр иностранных дел Ламсдорф выпадал из обоймы! Довольствуясь уже априорными данными, порой вызывавшими у него недоумение: «Откуда досель не блиставший политической смекалкой государь Николай черпает ту или иную информацию? Чем он руководствуется, задавая императивы, выбирая направление государственного курса, с заглядом на ближайшие десять (как минимум) лет?»
Романов прекрасно осознавал эту ограниченность, особенно в вопросах геополитики, где остро необходимы были взгляд, знание, дипломатическое чутьё, аналитическая работа и прогнозы профессионала. Отчасти, а где и в полной мере, неполноценность такого положения компенсировалась всё той же поистине великолепной информационной составляющей, в которой собран практически весь политический расклад на ближайшие годы, выявленные и обсосанные историками скрытые помыслы государств, мотивации их правителей.
И известные последствия.
Однако Николай ни на минуту не забывал, что изменение исторических событий, возможно даже один неосторожный непродуманный шаг могут привести к тому, что всё пойдёт по-иному! Когда уже не будешь знать, что же там за новым историческим поворотом!
А ещё боялся, если всё вообще пойдёт вразнос! И не остановить.
Так же, как случилось с Великой войной! Когда все интересанты рассчитывали на скорую победу, а затянуло… И последствия оказались поистине ужасными.
Именно потому Первая мировая занимала его думы едва ли не больше, чем текущая русско-японская. Так как знал, что даже при всех известных неудачах война с японцами и первая русская революция не грозили полным крахом.
Конечно же исход войны на востоке увязывался в общую конфигурацию геополитического расклада, дальнейшего промежуточного межвоенного периода с критическими точками вероятных конфликтов и заключённых союзов – с кем-то и против кого-то. Но итогом была Первая мировая война. И великие потрясения для империи. И его личные.
Как там однажды высказал ему этот нигилистически и безбожно ужасный человек: «Да, мы все умрём. Мы, без всякого сомнения, все рано или поздно умрём! И понимая это, и ощущая это как неизбежность, цепляясь за жизнь, мы сознательно ли, или неосознанно делаем свой исключительный нравственный выбор.
Правители мыслят не тысячными категориями, а жизнью-смертью десятков, сотен тысяч. А кто и миллионами погибших.
Но кто подводил баланс? Кто считал, как аукнулись те или иные решения? Единственные правильные или бездарно ошибочные? Сколькими-то смертями сейчас, но зато столькими-то счастливчиками потом?
Как бы там ни было, в государственных устройствах случается всякое: революции, тирании, демократии… империи процветают, увядают или вовсе рушатся под варварскими волнами. Но это ничто по сравнению с твоей личной смертью».
* * *Императорский стол как всегда был на высоте – вкусно, разнообразно, гармонично. И никакого лишнего пресыщения – в подаче блюд и порциях. И даже во времени, отведённом на то или иное кушанье. Впрочем, Гладкова на таком «преступлении» не поймаешь, и без того был научен и своеобразно искушён. Ещё в той жизни.
И не обязательно на занятиях по этикету рестораций в военном училище (до того ли им тогда было – курсантам-офицерикам в вечной «нехватке» молодых организмов). Он просто помнил, как его супругу на семейном юбилее поучала её породистая и выдержанная в манерах бабка – из благородных, из-под дворян:
– Локотки у талии, милочка, осанка прямая! Насытившись, ни в коем случае не откидываться на спинку стула – это признак азиатского варварства и извращенцев-чревоугодников римлян.
«С постоянной подтянутостью за столом, лишка в тебя просто не полезет», – вспоминая, соглашался Александр Алфеевич, отложив очередной прибор, повинуясь условностям этикета – сигнал дан: «главный за столом» уже макал губы в салфетку, тонко звякали ложечками остальные.