100 грамм смерти (СИ)

— Думай быстрее. Времени в обрез.
— Я могу сдать тебя Дину. И вместо одной казни проведут две. Ты умрёшь, а я останусь с ним.
— Наверное… Но он может и передумать. А так — предала и сбежала. Ненависть обеспечена.
Не знаю, сколько ещё я смогу изображать равнодушие и сохранять хладнокровие. Давай же, Тина. Живой предатель всегда ненавистнее мёртвого.
— Ладно. — всё-таки сдаётся она. — Но поторопись… Долго ждать не буду. А уж если Дин проснётся, выгораживать не стану.
— Не переживай, мы сейчас же уйдём.
Я вхожу в свою комнату за курткой и заодно вытаскиваю из-под подушки оберег, который лежал там всё это время. Собираюсь влезть в тайник за дневником, когда на пороге вырастает Тина. Ничего не выйдет. Под её пристальным взглядом покидаю комнату, прихватив фонарь, и торопливо спускаюсь по лестнице.
Меня ждёт подвал. Меня ждёт Фолк. Меня ждёт предательство.
***
Дверь приходится закрыть, так что на сей раз здесь очень темно — хоть глаз выколи.
Лестница кажется бесконечно длинной. И чем ниже я спускаюсь, тем больше себя презираю. Останавливаюсь и дышу рвано. Вдох. Выдох. Иду дальше, цепляясь за холодные стены. Ключ словно врос в ладонь.
По-моему, я переступила ту самую черту, после которой назад уже не вернуться. Последняя ступенька обрывается неожиданно, и я спотыкаюсь на ровной поверхности пола. Прохожу немного вперёд и останавливаюсь, там, где как я помню должна быть камера.
— Фолк… — шепчу я, но в ответ не слышу ничего. Только вода стекает с потолка и капля за каплей разбивается от бетонный пол.
— Наконец-то! Я весь извёлся… — доносится откуда-то сбоку. — Что там с падальщиками?
— Сейчас…
Достаю фонарь из-за пояса брюк и, включив, направляю на Фолка, но он выставляет руку вперёд:
— Убери, пожалуйста, слепит… — Поднимаю фонарик вверх. Теперь свет лишь отбрасывает блики на наши лица, но зато мы можем видеть друг друга. — Так какие новости?
— Я достала ключ!
— Как это тебе удалось? — изумляется Фолк и подаётся вперёд.
— Не важно.
Молю эйдоса, чтобы на этот раз он не сумел влезть ко мне в голову. Это моё. Личное. И останется только со мной.
Фолк изучает меня. Сканирует. Считывает, как эйдос когда-то. Только вместо результатов внешности его интересуют показатели души. Взгляд останавливается на моих губах.
Хочешь знать, что я ими вытворяла, Фолк? Ты действительно этого хочешь? — едва не выпаливаю я.
Но Фолк и так всё понимает. Он слишком проницательный. Всегда был.
— Что ты наделала?!
— Спасла тебе жизнь! — вросший в ладонь ключ становится влажным и скользким от пота, и я чуть не роняю его.
— И чего он тебе стоил?
Одной ночи любви и горы вранья.
— Ничего такого, о чём бы мне пришлось жалеть! — осторожничаю я.
— Ну-ну… — бормочет он. — Я тебе уже сказал, зря стараешься. Можешь открыть дверь, но я никуда не пойду…
— Фолк, я сама ухожу. Ты можешь остаться на собственную казнь, но я буду рада, если ты пойдёшь со мной, потому что одна я вряд ли выживу.
— Ты что-то узнала? Неужели всё так ужасно?
— Много чего. Но главное — Дин всерьёз решил уничтожить весь город. Но давай не сейчас… Тина может передумать в любой момент.
— А она здесь при чём?
— Она дала нам возможность уйти.
Ну почему, почему пальцы не слушаются, а замок такой неподатливый? И почему слёзы текут, хотя я стараюсь изо всех сил не плакать?
— Как щедро с её стороны.
— Да… Отпустить соперницу иногда лучше, чем убить.
Наконец-то ключ вошёл в замочную скважину. Поворачиваю его дважды и дверь камеры со скрипом отворяется.
— Добро пожаловать на волю! — приветствую я.
Дышать становится легче, потому что именно сейчас приходит настоящее осознание — я спасла жизнь Фолку. Он был не прав, сказав, что смерть не измерить в граммах. Измерить и ещё как. Для меня смерть Магнуса весит значительно меньше.
Утирая нос рукавом, я поднимаюсь по ступенькам. У подвальной двери останавливаюсь и аккуратно выглядываю наружу. Никого. Только утро уже хозяйничает вовсю, народ вот-вот встанет. Нам надо поторопиться.
 
— Уйдём через задний ход. — Шепчу я.
Без приключений мы добираемся до задних дверей. На небольшом столике лежит бесхозный нож и Фолк тут же его прикарманивает.
Выходим на улицу. Опять никого. Перед нами раскинулось поле, а дальше, за ним — серыми квадратами — развалины, где я гуляла не так давно, придумывая план по спасению Фолка. Прошло всего несколько дней, а трава уже пожелтела и деревья похудели, сбросив последнюю листву.
Осень торопится разукрасить мир своими красками, а там, глядишь, и зима наступит. Что мы будем делать? Где найдём приют?
— Фолк.
— Да?
— Я совершенно не знаю, куда нам идти.
— Не бойся. Я знаю. Нам туда! — он кивает в сторону гор, застывших в утренней дымке на горизонте.
  
Глава 22. Туманные горы
 
Верхушки гор скрыты густым туманом, словно кто-то невидимый укутал их кусками гигантской ваты. В прошлый раз мы с Фолком прошли по подножию, теперь наш путь лежит наверх.
— Там всегда такой туман? — спрашиваю, переводя дух.
— Практически… Эти люди потому и выбрали горы своим пристанищем. Падальщики туда не суются…
— Но ведь их оружие — это нюх…
— Можно ли учуять ловушку в тумане? — Фолк невесело улыбается. — Конечно, они пытались и не один раз, но эта игра не стоила свеч.
Я стараюсь расспросить Фолка как можно подробнее, потому что скоро нам станет не до разговоров — нужно будет беречь дыхание. По его словам, наверху дышится тяжелее из-за разряженного воздуха. Так называемая горная болезнь для новичков настоящее испытание. Правда, новые люди для диких дело тоже редкое.
— В этом плане Магнус более продвинутый… Новые люди на Либерти были для него глотком свежего воздуха… — Фолк осекается и умолкает на секунду, но потом всё-таки продолжает: — здесь всё по-другому. Да ты и сама скоро увидишь. Тяжело представить более унылое место на земле.
— Думаю, здесь всё же лучше, чем в Кульпе. По крайней мере, люди здесь свободны.
— Ты все ещё ничего не поняла, да? — Фолк качает головой. — Для большинства свобода — всего лишь красивое слово, которое означает, что терять уже нечего, разве что свою жизнь.
— Мы стоим с тобой на краю мира и философствуем о вещах, которые даже потрогать не можем…
— В том-то и суть…
— И всё-таки, — не отстаю я, — что свобода значит для тебя?..
— Выбор. Когда ты можешь уйти, если пожелаешь, но остаёшься, потому что так решил ты сам. А ещё — говорить, что думаешь. И знать, что тебя услышат. А здесь… здесь нигде нет свободы. Ни по ту сторону от Стены, ни по эту. Возможно, где-то ещё…
— О чём это ты?
Я едва не соскальзываю вниз, резко повернув голову. Фолк сначала долго смотрит мне в глаза, затем, вздохнув, всё-таки рассказывает:
— Я тут кое-что выяснил… Если пересечь горы и всё время идти туда, где садится солнце, попадёшь в Белый Город.
— И что там?
— Мир без эйдосов, где все люди равны и у каждого есть права. Правитель у них избирается народом.
— По-моему, это сказка! — сомневаюсь я. — Такого просто не бывает…
— Ну а я бы проверил.
— Серьёзно?
— Смотри… — он снимает ботинок, вытаскивает стельку и достаёт сложенный вчетверо листок. — Это было в дневнике Халле. Карта… — развернув, Фолк показывает её мне. — Она настоящая. Тут есть и горы, и Пустошь, и даже Либерти. Сама глянь…
Пристроившись у большого валуна, он разглаживает карту. Пожелтевший лист почти целый — только оборван по краям снизу — там, где за Дикими землями пролегает Пустыня.
— Ну надо же… И солнце над городом есть. — Я внимательно рассматриваю рисунок. — И подпись. Почерк точно его… Вон, завитушки такие же…
— Вот именно… Стал бы Халле хранить эту карту, если бы это были сказки?
Я размышляю. С одной стороны, карта — это зацепка. Может быть, что-то и есть.