Внутренний голос

Ясик закрыл глаза. Ему приснился отец – седой и старый. Отец вошел в палату, наклонился и обнял Ясика. Ясик почувствовал на своем лице его щетину.
– Папа? – произнес Ясик.
Он боялся проснуться. Хотел, чтобы сон длился: отец стоял рядом, муха ползла. Потом Ясик все-таки проснулся, но все оставалось по-старому: отец обнимал его, скреб лицо щетиной.
Это был не сон.
 
Мир против нас
 
Однажды в моем доме раздался звонок, и молодой голос спросил:
– Могу я услышать Викторию Токареву?
– А вы кто? – поинтересовалась я.
– Никто.
– А имя у вас есть?
– Есть. Меня зовут Ким.
– Вы китаец?
– Нет. Почему вы так решили?
– Имя китайское. Они там все Кимы.
– Ким – это Коммунистический интернационал молодежи. Папа придумал.
– Понятно, – сказала я. – Что вы хотите?
– Я хочу с вами познакомиться.
– А сколько вам лет?
– Двадцать четыре.
– А зачем нам знакомиться?
Я действительно не понимаю: что общего у двадцатичетырехлетнего юноши с пятидесятилетней теткой?
– Вы – мой кумир.
– От кумиров лучше держаться подальше, – посоветовала я. – Вблизи они очень сильно проигрывают.
– Мне не просто было позвонить вам. Не отказывайтесь, пожалуйста.
– А где вы живете? В Москве?
– Нет. Я живу в Челябинске.
– А чем вы занимаетесь?
– Я пишу.
Так и знала. Начинающий писатель. Меня часто разыскивают начинающие писатели и приносят свои книги на рецензии.
Это плохая идея. Мне последнее время ничего не нравится.
Талант – редкость. А засорять мозги отходами не хочется. Да и вредно. Это примерно то же самое, как есть просроченную колбасу. Потом тошнит и хочется блевать. А главное, не знаешь, что сказать. Обижать не хочется, а врать неприятно. Короче, лучше не принимать рукопись. Отказываться надо сразу – коротко и решительно. Не морочить человеку голову и не вселять пустые надежды. И еще я боюсь ошибиться: скажу «плохо», а это совсем не плохо, и получится, что я ударила человека по рукам.
– Я не буду читать вашу рукопись, – сказала я.
– Почему? – оторопел Ким.
– Я сейчас занята своей работой и не хочу отвлекаться.
– Я готов ждать сколько угодно.
– Зачем вам чужое мнение? Вы же все равно не перестанете писать.
– Не перестану.
– Писателю никто не нужен.
Ким молчал. Молчание было трагическим и одновременно вымогательским. Ким надеялся, что я передумаю. Эти начинающие наглые, как цыгане.
– Всего хорошего, – пожелала я и положила трубку.
Я вспоминаю свое начало. Мне помогали. Юрий Нагибин сказал: «Пишут все, а она писатель» – и налил мне стакан водки, а я его выпила. Притом что до этого никогда не пила, тем более стаканами. Я уже где-то это рассказывала, но что же делать? Из песни слова не выкинешь.
Я помню этот день. Зима. Подмосковье. Мне двадцать шесть лет, вверху – заснеженные кроны деревьев, а внизу – снежная укатанная дорога с желтым следом навоза. Тогда еще по дорогам ходили лошади.
Когда меня спрашивают: «Какой у тебя был самый счастливый день?» – я вспоминаю этот. Еще бы…
Нагибин написал предисловие к моей первой книге. Предисловие лучше, чем вся книга.
Меня поддержал Константин Симонов, назвал мой рассказ «мастерский». Он позвонил мне в девять часов утра. Я помню это утро. Его голос.
Короче, мне помогали. Значит, и я должна помогать. Но, может быть, моя помощь заключается именно в отказе. Не вмешиваться.
Короче, я Кима отшила, но он оказался настойчив.
Через месяц опять раздался звонок.
– Вы звоните из Челябинска? – спросила я.
– Нет, я в Москве. Я приехал на один день.
– Зачем?
– Посмотреть спектакль в «Современнике».
– И всё?
– И всё.
– А где вы остановились?
– Нигде.
Я поняла: Ким приехал утром и будет весь день ходить по городу, присаживаться на лавочки, ждать начала спектакля. А ночью – поезд до Челябинска.
– А что вы едите? – поинтересовалась я.
– Булочки, баранки.
Значит, заходит в булочную и покупает хлебобулочные изделия. На обед в кафе денег нет.
 
Неужели существуют такие духовные молодые люди? Ради того, чтобы посмотреть спектакль, едут за тридевять земель, где их никто не ждет и негде голову приклонить.
– «Современник» – это хороший театр, – говорю я, чтобы что-то сказать.
Наверное, он хочет ко мне приехать. Было бы правильно пригласить его и хотя бы накормить. Но ехать ко мне – далеко. Он не успеет на спектакль.
– А зачем вам этот спектакль?
– Для кругозора.
Такие жертвы для кругозора, но, наверное, молодость тем и отличается от зрелости и перезрелости. Перезрелость не любит жертвоприношений. А старость просто отвергает всякие жертвы.
– Желаю вам удачного просмотра, – говорю я и кладу трубку.
Мне хочется отделаться от Кима, от чувства вины, которое он во мне пробуждает.
«Позвонит и перестанет», – думаю я, но ошибаюсь.
Ким снова звонит через какое-то время, и это продолжается целый год, до тех пор, пока я не сдаюсь.
– Ладно, – говорю я. – Приезжайте.
И диктую адрес. Я указываю ему время и место. Время – одиннадцать часов утра. Раньше придет, раньше уйдет.
Ким появляется в пятнадцать часов. То есть опаздывает на четыре часа.
Я ничего не понимаю. То пробивался целый год, а теперь не в состоянии явиться вовремя. Опаздывает на полдня. Что бы это значило?
А значило то, что он перепутал дорогу. Сойдя с автобуса, надо было идти перпендикулярно шоссе, а он пошел параллельно. И дошел почти до города Подольска. Тем временем небо затянуло фиолетовыми тучами и грянул дождь. Это был не просто дождь, а водопад, как будто на небе открыли все шлюзы.
Водопад долго не продолжается, но успевает вымочить до нитки.
Ким осознал свою ошибку и двинулся в обратную дорогу.
В пятнадцать часов он предстал передо мной – босой, как божий странник, держа в обеих руках свои кроссовки.
Я поняла, что это Ким. Больше некому. Он виновато улыбался – молодой, хорошего роста, очень красивый. Буквально красавец прибалтийского типа. Его рубаха прилипла к телу, выступали рельефные мышцы. Ким просто просился на обложку модного журнала.
Я моментально простила ему опоздание – не из-за красоты, а из-за выражения лица. Такого лица не могло быть у плохого, хитрого человека. На меня смотрела сама чистота и ясность. «Юности честное зерцало».
Ким объяснил мне свою географическую ошибку. Далее я усадила его обедать.
У меня в гостях была дочь, близкая Киму по возрасту. Мы сидели втроем, беседовали.
Ким признался, что хочет переехать в Москву. Челябинск – город хороший, но все равно провинция. Основная культура варится в Москве. Ким хочет пробовать себя в литературе.
– А какое у вас образование? – спросила дочь.
– Юридическое. Я окончил юрфак.
– Это хорошая работа, – предположила я.
– Сидеть в юридической консультации и подыхать от скуки. Я не переношу скуки.
– Кучерена и Резник – богатые люди, – напомнила я.
– Им уже по шестьдесят. Мне надо пахать сорок лет, чтобы стать Кучереной.
– А как вы собираетесь зарабатывать? – спросила дочь.
– Писать книги.
– Их никто не купит, потому что вы не раскручены, вас никто не знает.
– Но Токареву покупают. А она тоже когда-то начинала.
– Тогда было другое время. Советский Союз. Оттепель. Социализм. А сейчас… Сейчас капитальный криминализм, никто никому не нужен.
Ким промолчал. Я поняла: он собирается выбиться с моей помощью. Я должна протянуть ему руку и втащить на олимп.
– Нужен талант, – сказала я. – Праздник, который всегда с тобой.
– Я в себя верю, – спокойно сказал Ким.
– Это правильно, – поддержала дочь. – Только так можно переплыть океан. Иначе утонешь.
– У вас есть семья? – спросила дочь.
– Отец и мама.
– А жена и дети?
– Нет.