Избавление

— Ноги у нас быстрые, но Черви* никуда не побегут! — гудит папаша Альчиде, и невольный смешок прокатывается от брата к брату. Смеется и комиссар Альдо. Заслышав стрельбу по дому, он берет в руки автомат и говорит:
— Через порог нашего дома фашисты не пройдут!
Старая, вскормившая семерых сыновей мать Дженовеффа стоит в дверях спальни в исподней длинной рубашке и сама кажется длинной; в руке у нее ночник, и тень движется по стеклам громадно, как древний латник.
_______________
* Ч е р в и — олени (итал.).
Мать осеняет крестным знамением сыновей и шепчет:
— Возложите каждый свой меч на бедро свое, пройдите по стану от ворот до ворот и обратно… и убивайте… Возложите каждый свой меч… И убивайте… Аминь!
Она скорбно замолкает, что–то в уме еще сотворяя.
Рядом стоит папаша Альчиде. Он неподвижен, как изваяние, лишь причитает:
— Какая бы судьба ни ожидала моих сыновей, я знаю одно: они жили справедливо, давали кров беженцам, помогали пленным, обиженным и оскорбленным, кормили голодных, одевали нагих… Мои дети ни в чем не повинны ни перед богом, ни перед людьми. Но если поднимется чья рука и они будут убиты, то их кровь падет на головы убийц.
Причитая, папаша Альчиде отводит подальше от проема окон внучат и невесток, сам же берет карабин в руки.
— Куда тебе, отец, ты плохо видишь, — останавливает один из сыновей.
— Враги видны всюду, — отвечает он.
Голоса снаружи улюлюкают, грозятся. И стрельба учащается, слышится звон разбитого стекла. Под самым окном мелькнули призрачные фигуры людей их хорошо разглядел Альдо и дал очередь из автомата. Это, похоже, взбесило нападающих, для которых сопротивление дома папаши Черви показалось неслыханной дерзостью.
Вскрикнув, упал один, да так и кричал и корчился, не переставая, наверное, крепко стегнула пуля. Остальные отпрянули подальше от страшных окон.
Обстрел дома усилился. Наемники уже не хотели выпускать никого живьем, а били и в двери, и в окна, даже по чердаку.
Поняв, что находятся в осадном положении, братья и папаша Черви бились, как могли. Забравшись на чердак и притулясь у окошка, стрелял старший Джелиндо, горбоносый, вылитый папаша. Ему помогал по натуре робкий, боявшийся в былое время зарезать цесарку, Фердинандо. А сейчас, разъярясь, он теребил брата:
— Бей их, тварей ползучих!
Внизу, на первом этаже, некоторые женщины с детьми прижались к глухой непростреливаемой стене, а остальные, посмелее, суют мужьям патроны, набивают магазины. Среди мужчин и женщин снует ловкий, самый молоденький, Этторе. Вместе со всеми он подтаскивает к окнам что понадает под руки чемоданы, стулья, ящики комодов, ведра, пытаясь соорудить нечто вроде баррикады.
— Подушки, давайте подушки! — деловито говорит папаша Черви. Он, старый солдат, знает, что может стать хорошей защитой головы и груди в бою — простую подушку из пуха и перьев пуля не пробьет.
За полночь к ним на помощь подоспел Бусыгин со своим товарищем. Когда выезжали, дождь поредел, сеялась, скорее, от тумана, прядающего по распадкам и межгорьям белым войлоком, мокрая мгла.
Еще издалека Бусыгин увидел всплески огня. Искры ошалело метались в ночи, выхватывая из темноты горящее строение. В сознание, как режущая боль, вошла мысль: горит дом папаши Черви.
Первое, что ему пришло в голову: надо спасать детей и женщин из горящего дома. Но, подъезжая, он услыхал частую трескотню автоматов. По дому палили мечущиеся фашисты, и из окон братья Черви отвечали редкой стрельбой. Рвались гранаты. Бусыгин решил пробиться в дом с придворка, где еще меркла темнота. Велев задами подскочить на полной скорости к дому, Бусыгин затем на ходу спрыгнул с мотоцикла и метнулся в темноту. Крадучись вдоль стены, нашел проделанный для домашних птиц лаз, разгреб навоз, сделав поглубже дыру, напрягся и втолкнул свое тело в отверстие. Следом за ним пролез юркий и тощий югослав Мирко.
— А мотоцикл? — почти машинально спросил Бусыгин.
— Пропадай!
Только сейчас Бусыгин вспомнил, что в подвале дома находилось припрятанное оружие — ручной пулемет, гранаты, пистолеты. Это оружие Альдо и собирался переправить в горы.
 
На мгновение Бусыгин и Мирко насторожились, вслушиваясь: гремит, стукотня стоит в доме, стрельба не прекращается. Значит, братья держатся. Скорее в подвал. Вот и дверь из двора в сенцы. Но как тяжело дышать — в сенцы набился плотный дым, не продохнуть.
Бусыгин знал, что из сенцев есть лаз в винный подвал, и он ощупью начал искать лежащую на полу дверцу с петлями.
— Степан, товари–ищ… — не в силах дышать, медленно позвал Мирко.
— Иди… иди… На мой голос, — трудно выдавил из себя Бусыгин и в темноте нащупал его руку, поволок за собой.
Скоро они очутились в подвале. Тут был сырой, тяжелый воздух, зато дым чувствовался слабо. И темень — ничего не видно. Как на грех, спичек с собой не взяли.
— Да у меня же самопал, — сказал Бусыгин и вынул из кармана трофейную зажигалку, передал ее Мирко, сказав, чтобы посветил ему. Бусыгин начал ворочать огромные бочки — одну, другую; опрокидывал их, и они катились с глухим грохотом. Одна бочка оказалась раскрытой, из нее полилось вино, в нос шибануло настоем виноградного сока. В горле до хрипоты пересохло, жутко хотелось пить — не время. Бусыгин лишь пригоршней набрал живительной влаги, глотнул, смочив рот. И опять искал оружие, закопанное где–то под бочками.
— Нашел! Нашел! — закричал Мирко, нащупав руками что–то металлическое в песке.
Раскопали завернутое в брезент оружие. Бусыгин подхватил пулемет с диском, Мирко вооружился карабином, и оба бросились наверх, вбежали в жилую часть дома.
Пробившееся снаружи пламя лизало оконные переплеты, занялась занавеска. Кто–то сорвал ее и начал топтать.
— Буон джерно!* - вырвалось у Бусыгина из того, что пришло на память в эту минуту, но ему никто не отозвался из дыма, и он добавил хрипло: Ну, есть тут кто? Альдо?..
_______________
* Б у о н д ж е р н о — здравствуйте (итал.).
— Товарищ… Руссио! — вперебой заговорили отовсюду, и к Бусыгину подбежал Альдо, шагнула старая мать.
— Спаси, — сказала она единственное, хранимое в памяти русское слово…
Бусыгин передает свой автомат Альдо, сам же в проем окна выставляет ручной пулемет, заклекотавший до дрожи. Несколько немцев и чернорубашечников попадало разом. Раненые извивались, корчились, надрываясь в крике.
Лузгает и лузгает патроны ручной пулемет, подрагивающий в руках Степана Бусыгина.
Рядом с ним Альдо, — тот сменил опустевший, без патронов автомат на карабин и бьет, вгоняя, казалось, в каждый выстрел гнев своего сердца.
Деликатно и емко, дорожа каждым патроном, стреляет степенный Антеноре. Он хотел быть юристом, отец прочил его в сельские аптекари. "Что может быть лучше, как излечивать недуг людей", — говорил папаша Черви.
В открытую, не страшась, таскает Агостино постельные вещи к окнам, чтобы дать укрыться ими сражающимся. Он уже принялся за перину, и, когда одна из женщин посетовала, что не на чем будет спать, Агостино угрюмо рассмеялся:
— О чем заботы? В потустороннем мире положено спать на жестком!
К чему он это сказал, надо ли загодя пугать женщин, тем более что среди них есть и суеверные. Отчаянный Агостино, какой же у него, право, острый язык — как бритва!
Худенький Овидио с самым младшим — Этторе, у которого и лицо, и голос, и все манеры гимназиста, приставлен помогать женщинам. И они носят воду, успокаивают малодушных и плачущих.
На минуту отвлекшись от стрельбы, Бусыгин позвал к себе серба Мирко и приказал ему мчаться за подмогой.
— Друже… — только одно это слово промолвил серб, прощаясь, и вмиг исчез.
А где же Джелиндо и Фердинандо? Ах да, они же с самого начала нападения забрались на чердак и, наверное, оттуда шпарят по врагам. Но почему их выстрелов не слышно?
— Этторе, — обеспокоенно зовет мать. — Пойди в сенцы, покличь, живы ли они там на чердаке?
Рад стараться Этторе, открыл дверь в сенцы, оттуда хлынули клубы дыма, а все равно он юркнул в темноту. Назад Этторе еле приполз: лестница повалена и сенцы заволокло дымом.