Избавление

Вилли успел с этим инженером познакомиться и сказал, обращаясь к Кострову:
— Гут.
Предусмотрительный инженер подошел к машине, взял подаваемые водителем какие–то резиновые шланги, провода, спасательные круги, пояса и, навьючив все это на себя, сказал, глядя на Вилли, что можно идти.
Шмелев посмотрел на горловину наземного входа и пожевал губами.
— Взорвать. Гранатами взорвать, — распорядился было Шмелев, но увидел подъехавшую полуторку с орудием на прицепе, враз смекнул: — Постойте, а если пушчонку на них направить? А? Давайте ее сюда, — поманил Шмелев сидевшего в кабине офицера, и полуторка завернула к станции метро. Артиллеристы, узнав в чем дело, развернули пушку, подкатили ее к лесенке, поддерживая за колеса и замок руками, выждали минуту, не стреляя, как бы давая понять засевшим там фашистам, что пора одуматься, сопротивление бесполезно.
Темный провал метро насторожился в мертвящей злобе. Наводчик стал крутить рукоятку, и стоило зашевелиться стволу, который медленно и неукротимо наводился на прямой выстрел, как из глубины широкого, но приземистого входа прошипел, рассекая воздух, фаустпатрон. Термитный снаряд попал в железную балку перекрытия, и на глазах металл горел, свертываясь, словно бы кипящее на огне молоко. Ответно пушка послала один–единственный снаряд в темноту провала наугад.
Не стерпев, шагнул Вилли. Он сошел вниз по ступенькам, ощупывая ногами путь, заваленный битым кирпичом и всяким мусором, шел, невзирая на то, что самого пробирал страх.
— Слушайте меня! — громко объявил Вилли и назвал себя.
С минуту Вилли помедлил, будто проверяя нервы намуштрованных юнцов, посланных на погибель, и жителей — эти забились, помалкивая, по затемненным углам станции, ожидая участи самой худшей.
Фельдфебель Штрекер, их соотечественник, появился перед ними как спаситель из мрака темноты. И то, что он появился от русских, целым и невредимым, потрясло многих.
Тем временем Вилли провозглашал, как пророк!
— Слушайте, вы, юнцы неоперенные, вас обманули, насильно погнали на верную смерть. Кончайте воевать! Вы ударяете кулаками в небо: силы затрачиваете огромные, а толку никакого… Слышите, вы, вон те, обладатели фаустпатронов, бросайте свои трубки и переходите, пока не поздно, сюда. И все остальные солдаты, слушайте мою команду. Встать!
Те, которые послушались, шагнули вперед — сзади них раздалась стрельба. Оттуда же, из глубины мрака. И которые встали, повинуясь, в свою очередь засветили темноту жужжащими фонариками и начали в упор расстреливать несдающихся…
Вилли пережидал конца свалки, надеясь уговорить и остальных. Но уговорить не удалось. Фельдфебель увидел, как огоньки фонарей замигали в темноте все дальше вдоль туннеля. Это отходили те, кто не хотел сдаваться. Наконец перестрелка унялась.
Из туннеля метро повалили люди в штатском, один держал над головой прикрепленное к трости белое полотенце вместо флага, ковыляли раненые, опирающиеся на палки и в кровавых повязках, шли старики, женщины, не выпускавшие из рук детей, измученные, худые люди с ввалившимися глазами и простертыми перед собой руками, словно искавшими, обо что опереться…
Последними выходили военные в мундирах. Они недоверчиво косились на русских, на Кострова.
Фельдфебель Штрекер командовал голосом, в котором преобладала угроза:
— Бросай вот сюда в кучу фаустпатроны.
— Господин фельдфебель, мы…
— Молчать! Прочь фаустпатроны, молокососы, сопляки!..
— Пожалуйста, мне хоть…
— И ты бросай, пока голову не сняли.
Гора трубчатых фаустпатронов и автоматов росла и росла. Принесли станковый пулемет, стрелявший из глубины. Двое приподняли его за колеса и с силой бросили в общую кучу, словно таким образом прощались со своей военной карьерой. А может, хотели этим жестом показать фельдфебелю и вот им, русским, что они вовсе не противники, а всего–навсего молодые солдаты, укрывшиеся в туннеле.
— Что дальше, герр фельдфебель? — спросил один, в расстегнутом мундире. — Я хочу знать, нас…
Костров оглядел с головы до пят тонконогих, ершистых и разлохмаченных парней, усмехнулся чему–то про себя. "Всыпать бы им ремнем по голой заднице и распустить по домам", — подумал, вновь усмехнулся, вызвав этим у юнцов улыбку, правда деланную, какую–то подражательную.
 
— Кому они нужны, эти младенцы? И никто их расстреливать не будет, это факт, — заверил Костров и велел всех построить, назначил из них же старшего для сопровождения на пункт сбора военнопленных. — Поясните, фельдфебель, что там их накормят, сводят в баню — завшивели небось! Ну а сразу после войны распустят по домам.
Фельдфебель Штрекер перевел, все повеселели, начали переговариваться, услышав, что их будут кормить.
— А как скоро кончится война? — почти одновременно спросили несколько голосов.
— Это они пусть у своего фюрера, у Гитлера, спросят, — вмешался Горюнов.
Костров посмотрел на него с укором:
— Вот уж невпопад адресуешь. Фюрер и фашистская армия началом войны распоряжались, а ее концом распоряжаемся мы, русские!
— Скажите, а как скоро вспыхнет военное столкновение между русскими и англо–американцами? — спросил по–немецки у фельдфебеля Штрекера долговязый парень.
Вилли не замедлил перевести вопрос.
— А уж вот с этим ему лучше обратиться к своему министру пропаганды Геббельсу. Он мастак на всякого рода выдумки! — Сделав нарочито вынужденную паузу, Костров добавил: — Только ежели по–русски отвечать ждите, когда рак свистнет!
Немецкие солдаты сами, не сговариваясь, начали строиться, в хвост к ним пристраивались и некоторые гражданские, благоразумно понявшие, что лучше им идти на пункт сбора, ибо там будут кормить.
Тем временем Костров попросил Нефеда Горюнова побыстрее вставить ему в автомат новый диск, поправил на голове пилотку, затянул потуже поясной ремень, помигал, опробовал фонарик, прицепленный на груди за петельку гимнастерки, и, поманив жестом своих ребят, вбежал в метро. Следом юркнули фельдфебель Штрекер, горбоносый инженер, повалили всею группой солдаты. Они спрыгивали с платформы на рельсы, исчезали во мраке сырого туннеля.
  
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
 
Первые час–полтора двигались впотьмах: глаза не привыкли к темноте, казались незрячими, и надо было все время выставлять перед собой растопыренные руки, как рогулины, к тому же водить ими беспрерывно, чтобы не налететь на что–нибудь. Под ноги попадались поперек лежащие шпалы и невесть как очутившиеся здесь камни, и можно было легко оступиться, упасть.
Идти пришлось в постоянном предчувствии опасности, потому что нередко из темноты доносились зычные раскаты выстрелов. Это неверно, что истым фронтовикам неведомо чувство страха. Очутившись теперь в новой, непривычной обстановке, Костров больше всего боялся, что могут обстрелять в темноте внезапно или ударить из–за спины. И уж совсем он перепугался, когда споткнулся и упал на что–то мягкое, потрогав рукой, нащупал холодное тело и отпрянул. Сзади засветили фонариком — перед ним лежал мертвец в мундире.
Теперь Костров начинал понимать войну в подземельях. Оказывается, тут вести ее куда труднее и опаснее, чем при дневном свете и на поверхности, пусть и в задымленном пожарами городе. В подземелье не видишь ни противника, который может напасть на тебя неожиданно, ни своих солдат, приходится только угадывать их, слышать по шороху, по дыханию, и это успокаивает.
Подземелье имеет и свои запахи. Вначале пахло сыростью земли и щебня. Но, притерпевшись, Костров стал различать и другое: в одном месте почему–то густо запахло распускающейся листвой, вроде бы там, сверху туннеля, росли деревья. Постепенно запах зелени унялся, понесло гарью и чадным дымом.
— Наверху дома горят, — догадался Костров. — Пахнет, чуете? И жарче стало…
— Кабы не задохнуться, — отозвался Тубольцев.
— Каким образом? — спросил Костров.
— Случись на пути обвал, и сзади, пока двигаемся, немцы подстроят засаду… Им ведь метро знакомо, как пальцы на руке.