Избавление
Оглядываясь на прошлое, Крамер понял, что у него не было прошлого. Нет, оно было, прошлое. Он тоже вложил свою долю в войну, летал даже на разведку предвоенных советских аэродромов. Вспомнил, как однажды его вместе с экипажем посадили на аэродроме где–то в Белоруссии, кажется, у города Слонима. Тогда его отпустили. Русские все–таки проявили доброту, верили в пакт о ненападении…
Обстрел площади перед имперской канцелярией участился. Фон Крамер поднялся и двинулся, петляя между дымящимися развалинами. Путь ему преграждали груды ломаных стен, вывороченные огромные камни и сплетения железных конструкций, плавленого металла. Все деревянное, что некогда было достоянием и украшением домов, особняков, квартир, было вытряхнуто, как труха на свалку, и горело жарким и чадным пламенем. Он видел битую саксонскую посуду, кровати, куклы и портреты, много портретов, порванных, но с которых все еще улыбался человек с усиками и челкой, спадавшей на узкий некрасивый лоб. Властелин улыбался тому, чего достиг и что произошло. Он шел против России, объявив этот поход крестовым, против большевизма — в защиту якобы западной, прежде всего немецкой, демократии. Но какая эта демократия, в чем она выражалась? Только в одном: все должны верить, повиноваться ему, Гитлеру. Все должны кричать и кричали: "Хайль Гитлер!" Вспомнился Крамеру попугай у бургомистра. Усмешка скользнула по лицу Крамера, когда, будто въявь, он снова услышал, как этот преданный и обученный попугай кричал: "Хайль Гитлер!" Чего греха таить, и сам Крамер, когда однажды вошел в кабинет фюрера, поприветствовал его повешенный на спинку кресла мундир словами: "Хайль Гитлер!"
Крамер шел и шел. Улиц и кварталов как будто и не было, все смешалось в диком танце войны. Он перепрыгивал через камни, спотыкался о невидимые мотки проводов, падал, зашибая колени, полз, обдирая до кровавых ссадин руки, ложился, чтобы передохнуть и набраться сил. А мысли не давали покоя, мысли выворачивали душу, мысли кричали…
Нет прошлого. А так ли? Было оно, прошлое. Невольно вспоминал тех, кто его предостерегал, не давал упасть. Ему говорил, ему внушал отец Гертруды, старый папаша Карл: "Пойдешь на Россию, и начало твоего пути будет твоим концом". Вот и пришел этот конец. И ради чего, кому он, Крамер, служил? Ради кого тысячи молодых офицеров, миллионы солдат шли на фронт, исполненные такой веры и такого заблуждения, какого, быть может, не знала история мира. Сотни тысяч умирали с гордой улыбкой на устах, они и мертвые порой улыбались. Это не раз видел на поле боя фон Крамер. Но ради чего? Ради любимого отечества, нашего величия, жизненного пространства, ради будущего наших детей?.. Нет и нет. Умирали за вас, промышленники Крупп и Шахт, умирали за ваше благополучие, за вашу жажду власти и наживы… Кто–кто, а он–то, офицер особых поручений, знал, что молодые парни из семей рабочих, ремесленников, крестьян, мелких торговцев тысячи, нет, миллионы гибли на фронтах, а партийные руководители, такие, как Геринг, ходивший в красных сафьяновых сапожках, при золотых пуговицах на мундире, пожинали плоды побед, наживались на крови масс. Они партийные боссы, придворные слуги, фельдмаршалы, гаулейтеры, группенфюреры — жили всласть, копили огромные богатства, стягивая их со всей Европы, хапали имения, воздвигали дворцы, делили земли в разных странах и особенно в России, а обманутый народ погибал. Человек был для них только орудием ненасытного честолюбия, удовлетворения пресыщенных страстей. Они потопили в крови народ, массу… О, какие чудовищные тираны!..
Напрягая силы, фон Крамер двигался дальше. Кажется, он уже в зоне ничейной полосы, потому что звуки выстрелов пушек и гаубиц слышались где–то в отдалении, а снаряды с шорохом и свистом пролетали над головой и рвались позади.
Он шел, не зная настоящего. Настоящее было в развалинах, в руинах, в пепле… А зачем, куда идти?.. Нет веры. И нет жизни. Настоящее украдено прошлым, украдено Герингом, Геббельсом, Гиммлером… Украдено Гитлером… Украдено нацистами.
Крамер, как ему казалось, не видел будущего. И вдруг, как само озарение, — тепло дальнего огонька, мигающего в ночи. И этот огонек вел его, манил к себе. Ему вспомнилось, что был у него еще до войны знакомый русский, который предостерегал о гибельности нападения на Советский Союз. Как его фамилия?.. Нет, забыл, как ни напрягал память. Но фон Крамер найдет его, непременно найдет. Ведь эта встреча состоялась на аэродроме города Слонима… Тогда тот русский допрашивал его. И неужели не велось протокола? Конечно, велся. Такие вещи не забываются, они заносятся в историю. И он найдет русского полковника. Найдет по этой прошлой истории, которая обернулась в настоящем трагедией, ложным путем немецкой нации. А что будет завтра — станут ли фон Крамера судить? Расстреляют его? Или суд даст ему возможность отбыть наказание, и Крамера выпустят на волю, чтобы бороться за свое настоящее и будущее, — об этом ему скажут русские…
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Война вошла в Берлин со всеми своими превратностями. Разъярены были нацисты, понукали солдатами, как хотели, заставляя сражаться и на этажах, и в подземелье. И если какая–либо станция метро оказывалась позади занятых советскими войсками кварталов и улиц, отсюда, с тыла, не гнушались наносить удары в спину. Прятавшиеся в подземельях берлинцы страшились своих солдат больше, чем чужих, — они навлекали стрельбой ответную стрельбу русских.
Когда Костров привел свою группу к станции метро, здесь уже собралось десятка два советских солдат, пытавшихся взять станцию приступом. Смельчаки, намереваясь проникнуть внутрь, всякий раз встречали яростный огонь из автоматов и пулеметов, на панели возле метро уже лежали двое убитых, раненых уносили санитары. Костров заглянул было внутрь и отпрянул — струя пуль полоснула над головой. Он убедился: брать в лобовую, штурмом станцию нельзя.
Подъехали два "виллиса", с подножки одного спрыгнул генерал Шмелев, и, хотя был в обычной солдатской пилотке и плащ–палатке внакидку, Костров сразу узнал его и доложил, что забравшиеся в метро лазутчики изнутри косят, нельзя шагу ступить по лестнице.
Минуту спустя Шмелев подошел к горловине, заглянул внутрь, опять прочертили воздух свистящие пули — не отстранил головы, даже не пригнулся, лишь сделал шаг в сторону и обернулся. Прошелся, заложив руки за спину, и поглядел на Кострова какими–то отрешенными, глазами, сказал, не разжимая зубов:
— Нечего с ними валандаться. Придется выковыривать их из подземелья.
— Поручите заняться этим мне со своей братвой, — вызвался Костров.
Шмелев посмотрел потеплевшими глазами на Кострова, на его протез, вспомнил вдруг Верочку и свадьбу их и сказал каким–то сдавленным голосом:
— Тебе бы нежелательно соваться…
— Почему, товарищ генерал?
— Почему да почему… Жена у тебя — наша фронтовичка. И мы, лично я в ответе… И вон рука… Какое еще тебе подземелье?
Костров видел, как в волнении и, скорее, от постоянного напряжения генерал озлился, не зная, куда деть руки, поламывал суставами пальцев до хруста.
Переживая и сам, Костров внешне сдерживал себя:
— Товарищ генерал… А кого же… Кого пошлете? В данный момент медлить нельзя… Можете положиться на нас! — добавил он с решимостью в голосе.
— Ну иди… — глухо выдавил Шмелев, не освобождая своей совести от вины.
Он накоротке задержался с Костровым, уточняя задание группе. Оказывается, очистить метро от нацистских вояк — значит дать возможность нашим войскам свободнее продвигаться. Ведь были случаи — и Костров об этом знает — нападения до поры до времени прятавшихся в подземелье метро немецких солдат. Но дело не только в этом. Важнее всего подземными ходами проникнуть как можно ближе к правительственным зданиям, к рейхстагу, содействовать штурму, который поведут главные силы.
— А если гражданские… люди попадутся в метро — как быть? — спросил Костров.
— Гляди, тебе виднее. Придется и помогать, — ответил Шмелев и затем кивнул на горбоносого, в плаще немца, как бы подбадривая, что инженер–то и поможет пройти по запутанным лабиринтам подземелий.