Обрученные с Югом

— И чего ради я разговариваю с тобой, мистер Никто? Ты даже не способен рассуждать хладнокровно.
— Я знаю, каково это, сдаваться. Нельзя этого делать, нельзя!
— Ах да. Я порой забываю, что у тебя бывают припадки безумия. Не сразу я согласился пустить к себе сумасшедшего, не сразу. Однако чарлстонское воспитание оказалось сильнее, чем предубеждение против психбольниц.
— Среди нас еще ходят святые вроде вас.
— А теперь иди домой, — вздохнул мистер Кэнон. Видно было, что он устал.
— Я останусь с вами на ночь. Посплю на этом стуле.
— Что за нелепая идея! Этого мне еще не хватало!
— Мои родители считают, что вам не следует оставаться одному. По крайней мере, в первую ночь.
— Я всю свою жизнь был один. Давай с тобой так договоримся. Сейчас ты пойдешь домой и выспишься в собственной постели. А утром, по дороге в школу, занесешь мне свежую газету.
— Вы точно не хотите, чтобы я остался?
— Как еще я могу доказать это?! — вспылил мистер Кэнон. — Подать дымовой сигнал? Тебе положено быть дома, со своими родными. А мне положено быть одному, со своими мыслями.
— Позвоните мне ночью, если понадоблюсь. Через десять минут я буду у вас, тут рядом.
— Я храплю.
— Ну и что?
— Это такое плебейство — храпеть. Храпят сантехники, продавцы старых автомобилей, сварщики, члены профсоюза. Чарлстонский аристократ не должен храпеть. Человеку с моим социальным положением храпеть непозволительно.
— Медсестры как раз обсуждали это, когда я пришел.
— И о чем же кудахтали эти курицы?
— Говорили, что вы издаете больше шума, чем вулкан при извержении.
— Ну я покажу им. — Старик был крайне недоволен, что его частная жизнь стала предметом злословия. — Эти клуши пожалеют, что узнали имя Харрингтона Кэнона.
Раздался шум возле двери, и вошла медсестра Верга с подносом, на котором лежал бумажный кулечек с таблетками и шприц внушительного размера. Я знал, что мистер Кэнон — не большой любитель уколов, и не удивился, когда он взвыл:
— Господи, да такая доза усыпит и голубого кита!
— Возможно. Но уж вас-то наверняка.
— Ты запомнил, кому нужно позвонить?
— Да, мистер Кэнон. Адвокату, настоятелю, директору Чарлстонской библиотеки, сотруднику Музея искусств Гиббса. И покормить кошек.
— Один раз в день. Не больше.
— Принести молитвенник, который ваш прапрадед взял с собой, когда отправился на Битву в Глуши.
— Все, больше ничего мне в голову не приходит. Я устал, очень устал.
Несмотря на протесты старика, я устроился-таки на стуле возле кровати и держал его за руку. Лекарство подействовало быстро, и через несколько минут Харрингтон Кэнон заснул. Конечно, всю ночь напролет мистер Кэнон храпел — смешно, выводя тонкие рулады. Один раз он проснулся и попросил холодной воды, и я напоил его, поддерживая голову рукой. В пять утра медсестра Верга, как мы договорились, разбудила меня — пора было развозить газеты. Я поцеловал мистера Кэнона в лоб, шепотом пожелал ему доброго утра и попрощался. Я прекрасно понимал: мне здорово повезло, что я познакомился с таким человеком. Меня ожидало много дел тем утром.
Пятница шла своим чередом. Я сидел на уроке французского, этот язык мне не давался — говорил я ужасно, писал еще хуже. Принесли записку от директора. Мать вызывала меня к себе. Я отправился в тронный зал, по дороге ломая голову, чем мог навлечь на свою голову царственный гнев, но так ни до чего и не додумался.
Мать что-то писала с таким важным видом, словно составляла текст Великой хартии вольности. Этот монастырский способ она использовала, чтобы внушить посетителю трепет. Она заговорила не сразу, продолжая при этом писать.
— Харрингтон Кэнон умер сегодня утром. Вскоре после твоего ухода. Врачи полагают, что у него случился сердечный приступ. Смерть наступила быстро и безболезненно. Его адвокат Кливленд Уинтерс позвонил мне и сказал, что тебе предстоит возглавить траурную процессию. [112] В завещании мистер Кэнон назначил тебя главным и поручил выбрать остальных четырех участников.
 
Я опустил голову на стол и тихо заплакал.
— Лео, не принимай это так близко к сердцу, — недовольно хмыкнула мать. — Ты знаешь, он был обречен. Все мы умрем рано или поздно.
Не обращая внимания на слова матери, я продолжал плакать.
— Лично я не знала более неприятного, вздорного человека, — продолжила она.
— Он хорошо относился ко мне, мать. В то время, когда ко мне мало кто хорошо относился.
— Ты сам виноват в этом, мистер.
— Ты напоминала мне об этом миллион раз.
— Постарайся в своем горе сохранять здравый смысл. Всем известно, как скуп был мистер Кэнон. Ты несколько лет работал на него совершенно бесплатно. Естественно, он был счастлив иметь раба в твоем лице.
— Почему ты терпеть не можешь, когда ко мне кто-то хорошо относится? Почему ты сразу начинаешь злиться?
— Ты говоришь глупости.
— А я так не думаю, Линдси, — раздался голос моего отца, который вошел в кабинет. — Что бы наш мальчик ни сделал, тебе ничем не угодишь.
— Очевидно, мои требования к нему несколько выше, чем твои, Джаспер. Я многого жду от Лео и не стыжусь в этом признаться.
— Твои требования так высоки, что никто не в силах им соответствовать, — ответил отец.
— Наш сын далеко не ангел. Даже ты, Джаспер, не станешь с этим спорить.
— А мне и не нужен сын-ангел. С меня вполне достаточно, чтобы он был человеком.
— Харрингтон Кэнон был не в своем уме и сосал соки из Лео. Я не понимаю, почему нужно так оплакивать его смерть, — сказала мать.
— Мистер Кэнон был добр со мной, добр! — крикнул я. — Если бы ты хоть немного побыла рядом с ним, ты поняла бы его!
— Я думаю, его интерес к тебе был замешан на похоти, — заявила мать.
— То есть, по-твоему, он хотел меня трахнуть? Ты это имеешь в виду?
— Я попросила бы тебя не употреблять подобных выражений в кабинете директора.
— Но эта мысль пришла в голову директору, а не мне, — ответил я.
— Лео прав, — подтвердил отец.
— Терпеть не могу старых идиотов, — заявила мать.
— Мистер Кэнон был джентльменом, — возразил отец. — У нас нет никаких оснований считать его идиотом.
— Назначаю тебя участником похоронной процессии, — ответил я.
— Это большая честь для меня, сынок.
В тот же день после изнурительной футбольной тренировки я ехал на велосипеде по Брод-стрит в сгустившихся сумерках, отмеченных явными приметами приближения зимы. Ветер облизывал лицо, бодрящий и соленый, приятно холодил. Я пристегнул велосипед на стоянке и вошел в адвокатскую контору «Равенель, Джоунз, Уинтерс и Дэй». Рабочий день уже закончился, но Кливленд Уинтерс передал, что будет работать допоздна и непременно хочет переговорить со мной.
Его кабинет находился на третьем этаже особняка довоенной постройки. В кабинете стоял тот успокаивающий запах кожи, которым отличаются, по-моему, все респектабельные адвокатские конторы. Мистер Уинтерс являл превосходный образец чарлстонского аристократа — с гривой густых седых волос, с невозмутимой, величественной манерой поведения, настоящий князь наших влажных, равнинных краев.
— Здравствуй, Лео! — с улыбкой приветствовал он меня. — Подожди минутку, я дочитаю вот этот документ и займусь тобой.
— Держу пари, этот стол вы купили у мистера Кэнона, — сказал я, когда он наконец дочитал и поднял глаза, отложив ручку «Уотерман». [113]
— Харрингтон утверждал, что я украл у него этот стол сорок лет тому назад. На самом деле родители подарили его мне, когда я получил диплом адвоката. Думаю, Харрингтону они заплатили за стол долларов сто.
— Действительно, он им достался даром. Можно сказать, что украли. Сегодня этот стол стоит пять тысяч долларов, не меньше.
— Значит, Харрингтон научил тебя немного разбираться в антиквариате?