Обрученные с Югом

— Видели вы когда-нибудь такую красотку? — спросила Шеба. — При виде ее у любого мужчины слюнки потекут. Ах, мистер Кинг и доктор Кинг, простите! Меня занесло не туда.
Мать смерила Шебу ледяным взглядом, предоставив отцу выпутываться из ситуации.
— Ребятки, всех приглашаю на ужин, — провозгласил он. — Мы с Лео займемся провиантом.
— Каким еще провиантом? — презрительно спросила мать.
— Едой. В ковбойских фильмах еду называют провиантом.
— Терпеть не могу ковбойские фильмы, — заявила мать и удалилась в свою комнату.
В воде отражалась луна, мы сидели за столом возле болотца, которое вклинивалось в наш двор, и ужинали. Под луной вода в реке Эшли казалась шелковистой и фосфоресцировала. Это был один из лучших ужинов в моей жизни. Перед едой во время благодарственной молитвы отец помолился за тех, кто воюет во Вьетнаме, и за выздоровление Харрингтона Кэнона. Он поблагодарил Бога и за то, что операция Старлы прошла удачно, и за победы нашей футбольной команды. Это была воистину всеобъемлющая молитва, отец выразил благодарность Богу даже за то, что у него есть такой сын, как я, и такая жена, как Линдси Уивер.
— И наконец, Боже, пока я не забыл. Благодарю Тебя за провиант, который Ты нам послал сегодня.
Когда он закончил, мы услышали шум поезда, он направлялся в сторону, противоположную течению Эшли, к Цитадели.
— Я вырос под этот звук, — сказал Айк.
— Поезда всегда наполняли меня надеждой, — призналась Шеба. — А этот особенно.
— Почему этот? — спросила Бетти.
— Потому что он увезет меня в новую жизнь. В один прекрасный день я сяду в него и поеду на запад. В Голливуд.
— Но этот поезд идет строго на север, солнышко, — заметил отец.
— Нет, что вы, мистер Кинг. Вы ошибаетесь. — Шеба прикрыла глаза. — Он идет к побережью Тихого океана. На запад.
— Мне так и не удалось научить тебя географии, — улыбнулся отец.
— Ничего страшного. Я ведь актриса.
  
Глава 21
 
Молитвенник для битвы в глуши
 
Была уже полночь, когда я шел по длинным, тусклым коридорам Медицинского университета, разыскивая палату номер 1004, в которой, как сообщил мне ночной дежурный, лежал Харрингтон Кэнон. Мои теннисные туфли издавали скрип и оповещали постовых медсестер о моем приближении так исправно, словно у меня на плече сидела стрекочущая сорока. Я смущался и страдал тем сильнее, что ночные медсестры, как я успел заметить, отличались большой любознательностью.
— Что угодно, молодой человек? — спросила одна из них, которую звали Верга — если верить беджу с именем.
— Я хотел бы навестить мистера Кэнона. У него почти нет родственников. Пусть он знает, что есть люди, которым он небезразличен.
— Вас зовут Лео Кинг? — спросила медсестра, посмотрев в какой-то список.
— Да, мэм.
— Он указал только ваше имя в списке посетителей, которых можно допускать к нему.
— Все его родственники в домах для престарелых. Они плохо себя чувствуют и не могут выходить.
— Понятно. А кем вы приходитесь мистеру Кэнону?
— Я помогаю ему управляться с магазином. У него антикварный магазин на Кинг-стрит. Бывали там?
— Я же медсестра, а не миллионер, — ответила она.
Другие медсестры с невыразительными лицами, дремавшие за своими столами, засмеялись в знак одобрения.
— Как вы думаете, мистер Кэнон скоро поправится? — спросил я. — Надеюсь, у него ничего серьезного?
— Доктор Рэй осмотрит его завтра. После этого можно будет что-то сказать.
— А какая специальность у доктора Рэя?
— Онкология.
Странно, что это мудреное пятисложное слово не попало в ежедневный список из пяти непроизносимых слов, составляемый моей матерью. Звучало оно зловеще, словно источало яд.
— Простите, мэм. Я не знаю, что это такое.
— Рак, — ответила медсестра, и я впервые столкнулся с этим жутким приговором.
— Он вон в той палате. Мы дали ему лекарство, но спит он плохо.
Я вошел в палату, мои глаза не сразу привыкли к темноте.
— Что это ты уставился на меня, как на хорька в клетке?
— Я думал, вы спите, мистер Кэнон. Мне сказали, вам дали снотворное.
 
— Я слишком взволнован, чтобы уснуть.
— Что вас беспокоит?
— Да так, пустяки. Недержание, деменция, паралич, боль, если не считать самой смерти.
— Не беспокойтесь. Все пройдет, немного погодя вам станет лучше.
— Меньше всего на свете я сейчас хотел видеть тебя. Почему ты так долго не приходил?
— Я заходил к вам домой, чтобы покормить кошек.
— Они разжиреют, как коровы, если будут набивать брюхо дважды в день.
— Я не знал. У меня никогда не было домашних животных. У моей матери аллергия на мех.
— Один раз в день — и хватит с них.
— Хорошо, так и буду делать.
— Надо нанять домработницу прибраться в доме, — сказал мистер Кэнон. — У меня там в кровати такое безобразие. Я чуть не умер со стыда перед этими славными мальчиками из «скорой». Застали меня в таком позорном состоянии.
— Эти ребята видали всякое. Так сказал мне отец, когда мы убирались.
— Вы убрались в доме?
— Да, дом сияет, как новенький. Простыни спасти не удалось, но все остальное в порядке. Вымыто, вычищено, отполировано. Мы славно поработали. Даже принесли цветы из сада.
— Спасибо тебе, разбойник. И передай от меня благодарность своему отцу. Вы не обязаны были этим заниматься.
— Отец сказал, что только мы с ним можем справиться с чем угодно. Вы были без сознания и совсем без сил.
— Да, я вообще ничего не помню, — признался старик.
В палату заглянула медсестра Верга.
— Посетитель не мешает вам, мистер Кэнон? Мы можем его выпроводить.
— Еще чего! Если мне кто и мешает, то это вы и ваши бравые медсестры, — проворчал мистер Кэнон. — Этот мальчик накормил моих кошек, убрался у меня дома. Почему я не могу уснуть? Вы даете мне подделки вместо настоящих эффективных препаратов?
— Сейчас сделаем укол, и вы проспите всю ночь, — ответила медсестра. — А мальчику нужно уйти.
— Еще пару минут, — попросил мистер Кэнон. — Лео, я хочу, чтобы ты завтра позвонил моему адвокату Кливленду Уинтерсу. Мне нужно сделать несколько важных распоряжений, и чем раньше, тем лучше.
— Завтра утром вас осмотрит доктор, — ответил я. — Он поднимет вас на ноги. И вы скоро вернетесь домой.
— Так бывает только в книгах и в кино. Что-то оборвалось во мне сегодня утром. Глубоко-глубоко внутри. Не знаю, что это, но мне конец. Убери кислое выражение с лица! Я хочу составить для тебя длинный список дел. Нужно обзвонить кое-кого из покупателей — мерзавцев, которые мне задолжали. Нужно позвонить продавцам, у которых остались купленные мной вещи. Все свои книги я хочу пожертвовать Чарлстонской библиотеке. Мне нужно переговорить с куратором Музея искусств Гиббса. Обязательно позвони настоятелю церкви Святого Михаила, пусть придет исповедовать и соборовать меня. И еще принеси молитвенник, который лежит в верхнем ящике тумбочки у моей кровати. Его взял с собой мой прапрадед Кэнон, когда отправился на Битву в Глуши. [111]
— Нет, — возразил я. — Не буду я ничего делать. Не буду, и все. Доктор Рэй утром осмотрит вас, назначит лечение. Вам станет лучше, вот увидите. Завтра вечером сами же будете смеяться над собой. А я буду дразнить вас этим разговором еще тридцать лет, честное слово.
— Ах, Лео, Лео! Я никогда никому не говорил об этом. Я ни с кем не был достаточно близок. Я выбрал жизнь затворника, потому что считал ее наиболее подходящей для себя. Для отца и матери я был горьким разочарованием. Единственному ребенку это невозможно пережить. Эта рана кровоточит всю жизнь, ее даже время не лечит. О моей болезни никто в Чарлстоне не знает. Я ничего не сказал ни своему любимому настоятелю, ни адвокату. Два года назад мне поставили диагноз «лейкемия». Я не выйду из этой больницы.
— Не говорите так! Нельзя сдаваться, ни в коем случае нельзя!