Клор (СИ)

— Знаешь, старик, я как от Стеклянной Башни вернулся, понял, что не могу больше. Демоны, чудовища… это не страшно. Просто…
— Просто? — я не стал давить. Ни к чему это.
— Люди, старик, люди. Они гораздо страшнее. У демонов мозгов вообще нет. Одна цель, прёт напрямик… мощно прёт, сильный. Но тупой. А человек…
— Да, птах. Ты этого не помнишь, тебя ещё не было тогда… — тяжёлые, переполненные раскалённым свинцом воспоминания, — в начале Войны четырнадцати Башен мы даже умудрились несколько местночтимых богов изгнать. Так что, да, никого нет страшнее людей, — на этих моих словах Сехем поперхнулся кальмаром.
— Я слышал, старик. И про цену тоже слышал.
Молчание. Только Тит Кузьмич вилкой стучит.
— Я думал, старик… — Валлэй замялся, — в сказках, книжках дешёвых ведь как оно? Если герой — значит самый хитрый, самый сильный, колдует как хаваралец, дерётся как зелтский гладиатор… ну, а если злодей, то хорошо, если знает, каким концом винтовка стреляет. Не настолько, конешно, тупой, но…
— Я понимаю, птах.
— Да, спасибо, старик. Так вот, я думал… и в целом, и в литературе, и про Доэ… злодей ведь будет считать героем себя. Даже тот же Доэ, он ведь…
— Хватит, — не выдержал я. — Ни слова про этого непечатного наисрамословнейшего филистёра. Я его присутствием ещё на службе обожрался.
— Прости, — Нине на пару секунд умолк, а потом продолжил. — Не хотел тебя обидеть, старик. Просто пример слишком уж…
— Так чего ты надумал, птах обшмурганный? — я усмехнулся.
— Да, я думал, старик… если злодей считает себя героем, то он будет ведь изо всех сил стараться. Ну, как мы про героев обычно пишем, только в другую сторону.
— Даже параноик может любить…
— Что, прости?
— Даже параноик может любить, — мой разум покрылся инеем абсолютного спокойствия. — Я прочитал это в одной старой, ещё до Великой Войны написанной книге. Она на Диске была.
— Да, тошнее и не скажешь, старик, — Валлэй рассмеялся полынно-горьким смехом висельника. — И вот с одной стороны герои, с другой стороны герои… и пытаются они друг друга укокошить, и каждый считает, что прав, злится на остальных…
— Гнев, о богиня, воспой, проклятый гнев, страданий без счёта принесший…
— Тоже с Диска?
— Да, с Диска.
— Умели ж раньше…
— Умели.
Молчание.
— И вот, старик, так и выходит, что бьётся вся это геройская кодла, головы летят, а герои, весь мир в кровь по колено погрузив, даже не морщатся. Потому что у одного великая цель, миссия; у другого путь такой, и иного пути он не желает; третий из любви к ближнему; четвёртый — к дальнему; пятый всех одинаково любит и максимизирует число тех, кого любить можно…
— Думается мне, птах, что отменный сборник у тебя получился. Копию из авторских пришлёшь?
— Обязательно, старик.
Молчание.
— Работаю я, старик, работаю, а сам думаю: лишь бы не было новой войны, — от этих слов Сехем фыркнул.
— Что, прости? — течение моих мыслей застыло на месте.
— Ты чего, старик? — удивился Нине.
— Я не ослышался, Валль, ты сказал: «Лишь бы не было войны»?
— Ну, да… — всё ещё не понимает.
— А что, по-твоему, сейчас происходит?
— Ты про замирение?
— Про него, чугунная башка, про него!
— Я… старик, я же про большие войны говорил. Как встарь бывали. А это… это — другое.
— Другое?! — вдох, выдох… — Помнишь, когда ты приезжал, мы ходили к Гарушу сосиски есть?
— Ну, да… — голос Валлэя звучал неуверенно, как будто он задумался об измене собственной памяти. — Он их до черноты всегда жарил.
— Там, где его палатка стояла, теперь воронка. Три с половиной метра глубиной. То есть воронку засыпали уже, конечно, но края всё ещё… я-то знаю, что она там была, понимаешь?!
— Стой, стой, старик, не части! — панические нотки в голосе. Очаровательно. — Вас что, бомбили?
— Нет, хекелтран тебя пробей, просто горожане встали поутру и решили, что воронка идеально впишется в архитектурный ансамбль улицы!
— Но… так, постой, в сводках туленского штаба про Ксал ни слова.
— Да дался тебе этот штаб, Валль, — я запнулся. — Я, я тебе говорю: нас весь декабрь почти каждый день бомбили.
 
— Невозможно, — отрезал чёртов упрямец. — Уж по бомбардировкам-то я все новости собирал. И от Собрания, и от штаба, и иностранные…
— Все да не все, видать. Валль, я тебе говорю, я, Гур Траут, я сирену каждый день — через день слышу.
— Может, это Собрание?
Слова гнилостно-сладостным комом встали в горле.
— Валль… — как, как до него достучаться? — ты головой не бился? На кой Собранию тратить бомбы на собственные тылы?
— Ну, мало ли… ты уверен?
Я промолчал. Вот тебе, старик, и подарочек от ученика. Сам вырастил.
— Ладно, я чего хотел-то, — когнитивный диссонанс наконец напомнил мне, ради чего я, собственно, звонил. — Ты с Дейпом общаешься ещё? Можешь словечко замолвить?
— Он исчез, старик. Ещё лет десять назад. Сейчас Красный Ферр советником у нас. Прости.
— Ох, ну и дела.
— Да, дела.
— Ладно, Валль, — я должен, должен хоть как-то… — ты ведь человек с именем, верно? Большим писателем стал.
— Да, старик. Стал, твоей наукой, стал.
— Валль… можешь им рассказать, что в Ксале нет солдат? Собрание считает нас глубоким тылом, поэтому…
— Так, постой, постой, старик, — голос Нине резко напитался какой-то странной, лихорадочной силой. — Кому — им?
— Ну, Конклаву, гражданам…
— Ты в порядке, Гур? Сам же учил, что нельзя путать искусство и конъюнктуру, что мы должны быть выше…
— Валль, я не могу выше! — мои кишки как черви скрутились в тугой ком. — Выше — дирижабли военные, по ним ПВО работает! Меня собьют к непотребной матери!
— Спокойней, старик…
— Да как я спокойней-то могу?! Ты меня слышишь, Валль: в городе ни одного солдата, но нас бомбят?!
— Я понимаю, старик, понимаю, но разве можно в эту нелитературщину искусство вмешивать?
— Я тебя не про искусство спрашиваю, Валль. Не про искусство, понимаешь. А про тебя, самого тебя. Или ты себя от искусства больше не отделяешь? Как истинный Избранный, говоришь только от имени Империи? — я хотел заплакать, но глаза совершенно пересохли и как будто начали трескаться.
— Гур, ненависть — это отрава похуже…
— Не я её выбрал, Валлэй, — кишки раскрутились. Горло очистилось. Мысли продолжили журчать. Пропал. Провалился в полынью, и теперь уносит течением всё дальше под лёд. — Собрание и Конклав выбрали её за меня.
— Я… мне…
— Ладно, неважно уже. Бывай, птах.
— Бывай, старик.
Канал закрылся. Мой взгляд упал в тарелку мидий. Не знаю, сколько я их разглядывал.
— Мидии стынут, — напомнил Тит Кузьмич.
— Спасибо… — вот вроде мысли и есть, а цензурной — ни одной, — я забыл уже про них.
Интересно, я заказал ромашку, предчувствуя исход разговора? Впрочем, неважно уже.
— Прошу прощения, что… — начал Сехем.
— Да, конечно, — перебил его я. — Спрашивайте. Отвечу.
— Мне нужно найти Конбо Арит-хе.
— Губернатора-то нашего?
Сехем кивнул.
— С комдивом Лейши квасит, наверное. В городе его уже с год не видно.
— А комдив?..
— С дивизией, вестимо. Где-то вдоль Тельрийской железки шароскверничает.
— Благодарю, гражданин Траут. Вы мне очень помогли.
— Да что вы, пустяк… спасибо сердечное за звонок. Это…
Сехем молча покачал головой и поднялся.
— Тит Кузьмич, — окликнул его я. — Последняя просьба.
Сехем встал перед дверью, опёршись на глефу, но ни на полоборота не развернулся ко мне.
— Прошу… да говорите с последним козопасом так, как говорите с вашим Богом. Может, хоть вы не растеряете порядочности.
Боевой пёс Конклава ОКД молча кивнул и вышел.
Интересно, сколько ещё будет налётов?
  
Глава 25. Истина войны
 
Перспектива: Инбародод Арит, не ведущий счёт хлебам
Пятнадцать часов дня. Дирижабли вернулис из ношной разведки, снимки прошли первишную интерпретацию. Время моего анализа. В мудрости Матери я больше не сомневалса — как не сомневалса, конешно же, и ранее: у командующего группой «Запад» явно не хватило компетентности. Я этот момент проглядел, но Мать внимательно следила за нашими делами. И как раз готов утренний кофе.