Ложь, которую мы произносим
– Вот. Возьми его.
Держа Фредди на руках, Том казался таким же взволнованным, как и раньше.
– Попробуй поговорить с ним, – предложила я.
Лицо мужа стало озадаченным.
– Что же мне сказать?
Меня обрадовало, что с нами нет Хьюго и Оливии.
– Что угодно. Спой ему, если хочешь.
К моему удивлению, Том запел. Я никогда прежде не слышала, как муж поет. Это была тихая колыбельная с незнакомыми мне словами.
– Мама меня научила, когда я был маленьким, – закончив, сказал Том. – Ее родители были из Уэльса.
– Что ж, это сработало. Посмотри, как он счастлив.
Муж нахмурился:
– Ну а я несчастлив. Неправильно, что тебя нет дома.
– В ту ночь, когда он родился, ты даже не был уверен, что мы тебе нужны, – заметила я.
Его огорчение казалось искренним.
– Мне очень жаль. Но это был шок. Если бы только я узнал правду от тебя, а не из медицинских записей.
– Знаю, – быстро сказала я. – И уже говорила, что сожалею.
– Мы можем попробовать еще раз?
Оливия предупреждала, что так и будет. «Не соглашайся вернуться домой слишком быстро, – повторяла она. – Пусть попотеет. Убедись, что он действительно хочет твоего возвращения, а не старается из чувства долга».
– Пока нет, – осторожно ответила я. – Мне тоже нужно время, чтобы все обдумать.
Он кивнул:
– Разумеется. Могу я зайти завтра вечером?
– Конечно.
Когда после ухода Тома я рассказала обо всем Оливии, та одобрительно кивнула:
– Ты поступила правильно. И конечно, можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь. – Она рассмеялась. – А если пожелаешь, то и навсегда. Нам нравится, что ты здесь. Хьюго придется вести себя хорошо, а для меня просто замечательно снова обнимать малыша.
Оглядываясь назад, я понимаю, что те дни с Оливией были совершенно особенными. Я рассказывала ей то, чем раньше ни с кем не могла поделиться. Например, о том, что происходило со мной в тюрьме.
Мы с ней сидели на огромном мягком диване из какого-то шикарного салона в Челси, уютно устроившись под голубым кашемировым пледом цвета утиных яиц; у каждой в руке был бокал. Я не пила с тех пор, как узнала про беременность, но Оливия заверила меня, что немного вина не повредит.
Девочки уже легли в постели. Фредди спал в кроватке наверху, а Хьюго был «на работе». Оливия взяла напрокат фильм на дивиди. Драму о женщине, которая находилась в бегах со своим сыном. Мое сердце забилось быстрее, когда мы добрались до сцены ее ареста, где героиню бросили в камеру, а ее кричащего ребенка забрали социальные работники.
– Не думаю, что это подходящее для меня кино, – сказала я, отводя взгляд.
– Прости, я не представляла, что все так обернется. – Оливия выключила телевизор. – Ты в порядке?
Меня трясло.
– Это навеяло воспоминания. Мою сокамерницу разлучили с сыном. Только став матерью, я понимаю, какой ужас ей пришлось пережить.
– А что случалось с женщинами, если у них были дети? – спросила Оливия. – Им разрешали видеться? А если женщина была беременна во время ареста?
– Малышей могли держать в тюрьме, пока им не исполнялось восемнадцать месяцев. Но потом им предстояло отправиться к родственникам или приемным родителям. – Мой взгляд затуманился. – Помню, после такого одна женщина из нашего крыла плакала каждую ночь несколько месяцев.
– Какой ужас!
– Я знаю. Она повсюду носила фотографию сына. Это был номер один из ее двадцати шести.
– Двадцать шесть чего?
– Двадцать шесть вещей. Максимальное количество личных вещей, которые тебе разрешают взять с собой.
– А что у тебя было?
– Ничего особенного.
Я рассказала, но не углубляясь, о фотографии Эмили, которую вешала на стену. Каждый раз, глядя в ее добрые глаза, я испытывала такую боль, словно резала собственную руку.
– Хотела оставить мамин кулон. Но мне не позволили, посчитав, что я могу задушить им себя. По крайней мере, его вернули при освобождении. У некоторых вещи могли «потеряться».
Я потянулась к шее и прикоснулась к кулону, чтобы успокоиться.
– Какой была твоя камера?
– Маленькая комната с решеткой на окне, из которого тянуло сквозняком. Кровать около двух футов шириной.
– А куда ты вешала одежду?
Я не удержалась от смеха. Это так похоже на Оливию!
– Под кроватью стояла картонная коробка. И горшок, на случай, если понадобится сходить ночью.
– А санузел?
– Шутишь? В коридоре был один туалет на пятнадцать человек.
– Так почему было не сходить туда вместо того, чтобы пользоваться этим горшком?
– Нас запирали на ночь.
Ее передернуло.
– Я бы этого не вынесла.
– Я тоже думала, что не смогу. Но тебе просто приходится смириться.
– А чем ты занималась весь день? Шила мешки для почты?
Я рассмеялась:
– Не совсем. У нас было расписание работы. Хуже всего было дежурить в прачечной – приходилось стирать и складывать простыни. В них часто оказывались какашки.
– Фу!
– Первые несколько раз меня рвало. Потом вроде как привыкла. Не всегда получалось нормально помыться, потому что не хватало горячей воды. Иногда можно было случайно порезаться о ржавые бритвенные лезвия, которые другие оставили в душе.
Выражение лица Оливии не поддавалось описанию.
– А ты не могла пожаловаться?
– Я так и сделала, но стало только хуже. Одна из девушек заявила, что я за чаем пырнула ее вилкой. На самом деле она сама себя ткнула, но охранники мне не поверили. Меня снова отправили в изолятор.
Оливия тихо вздохнула:
– Ох, Сара. Бедняжка!
– Я заслужила все это.
Она скорчила гримасу: «Ну да».
Потом мне кое-что пришло в голову.
– А какой твой самый ужасный поступок?
Она на минуту задумалась:
– Я припарковалась на двойной желтой линии. Это случилось после рождения Клемми. Мне нужно было сбегать в аптеку, чтобы купить ей лекарство. Когда я вернулась, инспектор выписывала мне штраф. Похоже, она не понимала, что ситуация была чрезвычайной.
А моя подруга, похоже, не понимала, что оставленная в машине Клемми шокировала меня сильнее, чем штраф за парковку. Но мне не хотелось на это указывать.
– Что-нибудь еще?
– Наверное, нет.
– Из-за этого я чувствую себя дерьмово.
– Ерунда. – Оливия сжала мою руку. – Ладно, торговать наркотиками плохо. Но та часть твоей жизни уже позади.
– Да, но…
Я замолкла. Что-то во мне очень хотело рассказать Оливии все остальное.
– Но если однажды случится нечто такое, что разлучит меня с Фредди? – торопливо закончила я.
– Все мы из-за этого беспокоимся. Таков уж удел матерей. Я боюсь, что могу умереть молодой. Кто тогда вырастит моих девочек?
– Я бы помогла.
– Очень мило с твоей стороны. Но Хьюго женился бы снова, они достались бы другой женщине и забыли бы меня.
– Нет, они бы не забыли.
Оливия сделала глоток.
– Надеюсь. – Она слегка встряхнулась. – В любом случае, давай найдем какое-нибудь другое кино, хорошо? Как насчет этого ток-шоу? Ух ты! Посмотри на Рассела Кроу. Какой красавчик!
Но я не могла сосредоточиться.
– Мне нужно проверить Фредди.
– С ним все в порядке. – Наманикюренный ноготь ткнул в радионяню. – Даже не ворочается. Никогда не буди спящего ребенка. Это одно из первых правил материнства.
– Мне все-таки нужно проверить.
Я на цыпочках поднялась по лестнице и вошла в комнату для гостей, где в изножье моей кровати стояла колыбелька Фредди. Маленькая грудь сына плавно поднималась и опускалась. Его кожа была здорового розового цвета, а маленький, похожий на бутон розы ротик беззвучно подергивался во сне, словно посасывал мое молоко.
– Я так сильно тебя люблю, – прошептала я. – Все будет хорошо. Я обещаю.
Том приходил каждый вечер. Иногда Фредди кричал во все горло, но каждый раз мне удавалось успокоить его, используя приемы, которым меня научила Оливия. Однажды вечером, когда они с Хьюго куда-то отправились, Фредди никак не унимался.