Четвертый кодекс (СИ)

Она до сих пор злилась на ЕВК… Женьку… Что он сотворил с ней?! Зачем ушел, что хотел сказать своим самоубийством?..
Если это, конечно, было самоубийством. Полиция расследовала дело добросовестно. Он шел к развалинам Чичен-Ицы по джунглям, долго, один раз останавливался, разжег костер, даже полежал. Жег в костре дерево и – Илона никак не могла понять и простить это – куски оленьей кожи.
В джунглях был заранее спрятан акваланг – следователи нашли пустой тайник. Очевидно, это сделал по его просьбе кто-то из местных. 
Еще рядом с костром были обнаружены капли крови. Его крови. Видимо, он поранился, когда продирался сквозь джунгли. Кровавый след вел до самого сенота и там обрывался. 
…Но почему он сжег кодекс? Он же ученый! Если решил уйти, почему не оставил эту потрясающую рукопись ей – лучшей ученице и… своей женщине?.. 
А может все потому, что рукопись была фальшивкой, созданной им самим в каких-то неведомых целях? Впрочем, она сама не верила в эту версию – хоть и видела кодекс мельком и лишь несколько секунд, была убеждена, что он подлинный. 
Потом Женя пришел к сеноту, надел акваланг и – ушел вниз. Навсегда.
Говорили много чего. Например, что был пьян. Мексиканцы успели заметить, что их великий гость не отказывался от горячительных напитков. Рассказывали байку, как президент страны в знак уважения прислал ему роскошную огромную бутылку водки, и маститый русский ученый вместе с доставившим презент президентским адъютантом усидели ее прямо в номере гостиницы. Адъютанта пришлось откачивать медикам, а ЕВК был, как огурчик.
История, кстати, совершенно правдивая. И ничего удивительного – пил ЕВК много и часто. Но она никогда в жизни не видела, чтобы он терял от выпитого разум. Мог стать дурашливо веселым, или холодно ироничным, или угрюмо погруженным в себя. Но она никак не могла представить, что он в таком виде совершит самоубийственный поступок, вроде ночного погружения в сенот. Да и не был он пьян, когда пошел туда.
Илона была убеждена, что у Жени имелись веские причины сделать то, что он сделал. Но причины эти были непостижимы, и это увеличивало ее тревогу.
А еще его могли просто убить. Тайная возня спецслужб вокруг него была делом чуть ли не обыденным. Он несколько раз говорил ей, что чудом избежал ареста при жизни Сталина. Да и потом негласный надзор за ним продолжался – в его окружении постоянно возникали мутные личности, корреспонденция шла очень долго и приходила явно просмотренной, люди из «конторы» проводили с некоторыми его коллегами профилактические беседы. Что им за дело было до лингвиста и историка, чьи научные интересы если и касались политики, то лишь политики государств доколумбовой Америки, Илона никак не могла взять в толк.
Впрочем, она всегда подозревала, что Женя ей много чего не рассказывал о своей жизни. Да она, пожалуй, и не хотела знать слишком многого – порой его личность ее просто пугала. 
Более того – Кромлехом явно интересовались не только агенты родного КГБ, но и их западные коллеги. В Мексике цэрэушники просто вились вокруг, как мухи. Потепление отношений ведь едва наступило, все спецслужбы еще работали согласно логики холодной войны. Илона помнила, что и дома происходили некоторые странные случаи, по поводу которых ЕВК вскользь бросал тревожащие намеки. 
Но теперь-то, теперь что им надо – когда минуло уже сорок лет с того момента, как он исчез с лица земли?..
Она инстинктивно ускорила шаг – до дома было еще не близко, а прохожих по дороге почти не встречалось, все попрятались от мороза. Ей было не по себе, хотя трусихой она не была никогда. Неизвестно, что должно было произойти, чтобы Илона Максимовна впала в панику. Холодный рациональный ум ученого, привычка к систематизации и объективности почти не оставляли места страху. Разве что болезненной, изнуряющей душу тревоге…
В общем, у нее не было никаких разумных причин верить в то, что спинной мозг твердил ей всю дорогу – за ней все время кто-то шел, незаметно и настойчиво.
И еще меньше причин у нее было предполагать в своей жизни какую-нибудь фантастическую чертовщину. Такого просто не могло быть.
 
Но этот совершенно здравый и успокаивающий вывод разбивался о неправдоподобный, не вмещающийся в сознание факт – это все-таки было! 
Тот скелет – был, и никуда от этого не деться. Сейчас он в Мехико, его исследования могли занять годы, но она уже знала, что ДНК погребенного не сохранилось. Значит, между нормальной жизнью и откровенным безумием оставался некий люфт. Илону это устраивало – она просто не желала доставать из тайного места прядь жестких черных волос, проводить анализ и сравнивать их ДНК и древних, принадлежащих Бог знает кому костей.
Так было спокойнее. Но ведь, помимо костей, были еще и тексты гробницы. Сейчас несколько специалистов пытались расшифровать сложные фразы, слова в которых были по большей части понятны, но смысл их от исследователей ускользал напрочь. Кроме как от нее, Илоны. Ей казалось, что она прочитала послание, но рассказать кому-нибудь из коллег об этом было немыслимо.
Помимо прочего, ЕВК разработал этническую семиотику – междисциплинарное направление, ставшее удобным инструментом при дешифровке древних текстов. Да, собственно, любых текстов. Суть его была в том, что каждая конкретная культура вырабатывает собственные модели передачи информации. В это входит не только система написанных знаков, но и, скажем, мимика, жестикуляция, речь, обряды, ритуалы и так далее. Адекватное понимание древнего текста без знания и учета этого контекста невозможно. Даже если прочитаешь написанные знаки и поймешь обозначенные ими слова, смысл всего текста может остаться загадкой или, что значительно хуже, окажется неправильно понятым.
Потому для лингвиста-дешифровщика критически важно знание и понимание истории народа, создавшего письмена, над которыми он работает. Но что, если… этот контекст представляет собой микрокультуру, возникающую в процессе общения отдельных человеческих особей?.. Ведь двое близких всегда имеют общие воспоминания, которые правильно интерпретировать могут одни они, понятные лишь им двоим словечки, ритуалы и жесты.
Ерунда? А вы попробуйте «расшифровать» записку, написанную вполне понятными вам словами любящей женой мужу, с которым она уже лет тридцать в браке. Если вы не знакомы с той четой, причем, весьма близко, текст может показаться вам бредом. 
«Кошка Лона» называл он ее, и это были первые слова из гробницы Кукулькана, которые она расшифровала. Это стало для нее тем же, чем для Шампольона имена Птолемея и Клеопатры на Розеттском камне. Люди, которые безуспешно пытались понять тексты сейчас, могли вечно ломать голову над тем, что значила фраза: «Ягуарунди-женщина, ее зовут женский грот». Это знала только она, Илона. Или ей казалось, что знала…
Она ясно осознавала, что первоначальная ошибка повлечет за собой ошибочное прочтение всего текста. Так уже бывало в их работе, например, при расшифровке надписей протоиндийской цивилизации. И если «кошку Лону» подсказало ей ее безумие, все остальное, что она узнала из надписи, было смысловой трухой, не имеющей никакого значения.
Ну и пусть! 
Илона даже остановилась и яростно выпрямилась.
Она хотела, чтобы надпись имела тот потрясающий смысл, который открылся ей. И пусть даже это всего лишь привет от прогрессирующей паранойи и будущей жизни в скорбной палате психбольницы! 
За ней шли!
Теперь она была уверена в этом на сто процентов. Смутный силуэт мелькнул в задрапированном холодными тенями дальнем конце переулка. И, кажется, застыл там, уловив движение Илоны.
 
Страх рвался из нее, но она подавила его усилием воли. Делая вид, что устраняет какой-то непорядок под одеждой, быстро огляделась. Дома были нежилыми, сплошь занятыми офисами. Кое-где еще горел свет – значит, там еще сидели припозднившиеся сотрудники. На крики кто-то может выглянуть и вызвать полицию. Но вопрос, что с ней успеют сделать до того, как придет помощь… 
В переулке никого – что удивительно даже для такой холодной погоды и позднего вечера пятницы.