Вавилонские ночи (СИ)

Ресторан «Ле ван провансаль» вклинился между ювелирной и парфюмерной лавочками. Он был здесь с незапамятных времен и передавался в семье Кота из поколения в поколение как священная миссия. Расположенный между двумя сверкающими шикарными заведениями да к тому же на улице, вечно пытающейся угнаться за духом времени, этот ресторанчик выглядел как старый коричневый ботинок среди белоснежных гамаш. В этом и таилось его очарование, и семейство Кота отлично знало: если и дальше не красить здание снаружи, оно будет приносить им не менее восьмисот тысяч евро в год. К тому же на ювелирную и парфюмерную лавочки равняться не стоило, это были выскочки и новички, они открылись всего каких-то пару десятков лет назад. Как и все остальные заведения на рю д’Антиб, они сосуществовали в тесном контакте, вместе подстерегая богатеньких туристов. Ювелиры и «Ле ван провансаль» традиционно ладили неплохо, а вот с парфюмерами у владельцев ресторана время от времени возникали стычки. Изредка случалось, что poulet roti [78] попахивал духами «Эгоист», а выставленные на витрине образцы туалетной воды «Аква ди Парма» скорее можно было назвать «Аква ди лягушачьи лапки».
В ресторане «Ле ван провансаль» вот уже почти сотню лет подавали блюда традиционной кухни Прованса. Там не готовят уху по-марсельски, но лишь по той причине, что от ресторана до моря больше десяти метров, а прямо на набережной есть немало местечек, где это блюдо подают свежайшим. По мнению хозяев, несколько сотен метров имели существенное значение. Мишель Кота, нынешний владелец ресторана, обычно покупал морепродукты (как и его отец, а еще раньше — отец его отца) у семейства Санджовезе, которое причалило на своих лодках к берегам бухты Антиб еще во времена штурма Бастилии. Цыплят дважды в неделю поставляли из Бреста, на их тушках красовались маленькие медальки, и относились к ним в ресторане со всем возможным почтением, как к крошечным героям борьбы за Республику. Ягнята успевали прожить короткую, но счастливую жизнь неподалеку от брестских цыплят, пощипывая травку на солончаковых болотах Бретани. Коровы с видом латиноамериканских диктаторов расхаживали по холмистым полям в окрестностях Лиможа. Даже у овощей были свое лицо и родословная. Маленькие фермы заключали с рестораном контракты на поставку des legumes [79], все еще влажных и пахнущих землей, к самому порогу «Ле ван провансаль». Семейство Кота питало давнюю любовь к деньгам, но и она не могла сравниться с их гордостью за фамильную реликвию. И пусть движение за медленную еду [80] катится ко всем чертям, а Элис Уотерс [81] подавится собственной печенью.
К дверям ресторана подкатил черный «Мерседес», за рулем которого сидел Тьерри. Первым из машины выбрался Виньон, заглянул в зал «Ле ван провансаль» — проверить, все ли готово, а потом вернулся за Шпандау и Анной. Шпандау заметил, что Виньон близок к точке кипения. Сейчас, когда Перек шныряет где-то поблизости, вся эта затея с поездкой в ресторан казалась ему опасным капризом. Не радовало француза и то, что Шпандау предстоит приятный ужин в компании Анны, а ему самому придется ждать снаружи, в машине, вместе с Тьерри. Все столики в ресторане были забронированы, свободных мест не осталось, и даже столик для Анны успели накрыть лишь в самый последний момент. Впрочем, Анна наверняка распорядится, чтобы охраннику и шоферу вынесли чего-нибудь поесть. Унизительное положение.
Кота бурно поприветствовал гостей у входа и проводил их через весь зал к столику, спрятанному за большой складной ширмой. Некоторые из посетителей явно узнали Анну, но Виньон скроил такую гримасу, что сразу отбил у них всякое желание подходить за автографом.
— Если понадоблюсь, я снаружи, — без всякой необходимости напомнил он, смерил Шпандау ледяным взглядом и вышел.
 
Столик, за который их посадили, был накрыт выцветшей прованской скатертью и чуть-чуть покачивался на неровном деревянном полу, а стулья громко скрипели, стоило пошевелиться или сменить позу. Даже тарелки — и те были старые, сеточка кракелюров тронула фарфор, а вверху на стене висели полочки для личных салфеток постоянных гостей, хотя все посетители, которые пользовались этой услугой, давным-давно почили. Кота порекомендовал местное розовое вино, совершенно не интересуясь, сочетается ли оно с блюдами, которые посетители собираются отведать. Бутылку он принес еще до того, как они успели сделать заказ. Ни Шпандау ни Анна не питали особой любви к розовым винам, но это было охлажденным, терпким и приносило желаемый эффект — подготавливало идеальный плацдарм для любой еды, которая последует за ним. Анна заказала барашка, а Шпандау цыпленка.
— Не знаю, как ты, — сказала Анна, — а я бы назвала это местечко чуть ли не самым романтичным из всех, где мне доводилось бывать.
— Да, миленько.
Она сделала глубокий вдох.
— Чувствуешь? Пахнет травами и пряностями. Боже, наверное, я последняя женщина на земле, которая считает, что чеснок — это сексуально.
— Послушать тебя, так абсолютно все сексуально.
— Чертовски верно. Во всяком случае, все лучшее на свете. Люди подходят к своему делу с душой, тратят время и силы, стараются тебя порадовать. Ведь и влюбленные делают именно это, разве нет? Кто-то когда-то говорил мне, что секс и еда похожи — в обоих случаях ты помещаешь нечто в тело другого человека, чтобы доставить ему удовольствие. Кстати, как насчет того, чтобы продолжить?
Они выпили еще вина, принюхиваясь к вызывающим обильное слюноотделение ароматам, которые доносились из кухни. Все это время они не переставали разговаривать. Вино выполнило свою задачу, ослабило напряжение, и Шпандау с Анной увлеклись болтовней. Они говорили о своем детстве. О надеждах, сбывшихся и нет. О своих карьерах. И очень осторожно — о своих прежних романах, по крайней мере, о тех, которые значили меньше всего. Анна и Шпандау проделывали все то, что обычно делают мужчины и женщины, когда влюбляются. Взявшись за руки, они осторожно шли по минным полям биографии партнера.
Цыпленок пах тимьяном и далекими лавандовыми лугами. Барашек Анны оказался упрятан в оболочку из теста да так и запечен в собственном соку. Когда Кота вскрыл корку, из-под нее хлынул умопомрачительный аромат, мгновенно окутавший весь столик. Они ели, обмениваясь лакомыми кусочками и издавая звуки наслаждения. Анна оказалась права. Это действительно было сродни любви. Он наблюдал, как она ест, и это зрелище его возбуждало. Шпандау вдруг сообразил, что ест она точно так же, как занимается любовью: сначала медленно и немного робко, осторожничая и не забывая про салфетку и падающие крошки, а потом расслабившись и погрузившись в мир вкусов и ароматов. Несмотря на обманчиво решительную внешность, Анна медленно привыкала ко всему новому, сначала ей нужно было научиться доверять этому новому и давать себе волю. А потом приходила страсть.
— Знаешь, что однажды сказала Элизабет Тейлор? — Она отхлебнула розового вина, посмотрела Шпандау в глаза и улыбнулась, как тайно влюбленная школьница. — Что самое сексуальное на свете — это мужчина, который смеется в постели.
— Но только в подходящий момент, надо полагать, — вставил Шпандау.
— С тех пор, как я впервые услышала эту фразу, я только об этом и мечтала, — призналась Анна. — Найти мужчину, который способен посмеяться в постели. Который может посмотреть на вещи со стороны. А то они обычно убийственно серьезны, когда доходит до секса.
— А как насчет гогота? — поинтересовался Шпандау. — Если мужчина в постели гогочет, это годится?
— Гогот — это что-то типа фырканья? Не выношу, когда фыркают.
— По-моему, гогот — это скорее вот так: «гы-гы-гы».
— Ой, нет, тогда никакого гогота! Мне нравится такой смех, как у тебя.
— А я разве не гогочу?
— У тебя смех, пожалуй, слегка хрипловатый, но приятный.