Замок Отранто и другие истории

– До чего назойливая балаболка, – проговорил император, – и к тому же донельзя самоуверенная. Ладно, болтай до рассвета о чем тебе вздумается, но клянусь духом святого Кириги, что долетел до небес у сороки на хвосте: лишь только часы пробьют восемь, ты – покойница. Итак, мы остановились на Иезуите Унигенитусе.
– То было новое вероучение, берущее начало в Германии, – сказала Гроновия. – Церковь не могла обойти его вниманием. Апостолы Лойолы…
– Кого-кого? – зевая, переспросил император.
– Игнатия Лойолы, основоположника ордена иезуитов, – с готовностью отвечала принцесса. – Он был…
– Не иначе как римским историком, – прервал ее великан. – На кой черт тебе сдались эти римляне?
– Римская империя и римская церковь – две разные вещи, – заметила Гроновия. – И все же они, так сказать, неразрывно связаны друг с другом, как Новый Завет со Старым. Одна из них уничтожила другую и при этом претендует на наследство. Бренность всего церковного…
– Который час? – взмолился император, обращаясь к главному евнуху. – Вот-вот должно пробить восемь, ведь эта женщина не закрывала рта не меньше семи часов! Позаботься о том, чтобы моя завтрашняя жена была немой, – вырежи ей язык, прежде чем приводить в почивальню.
– Мадам, – сказал евнух, – его святейшее величество, чья эрудиция простирается до самых заморских земель, слишком хорошо знаком со всеми людскими науками, чтобы заинтересоваться вашей болтовней. Именно поэтому его возвеличенная мудрость предпочитает рассказы о том, чего на свете не бывает, всему, что связано с историей или богословием.
– Ложь, – вступил император. – Отрицая истину, я вовсе не против божественности… Скажи, женщина, сколько у вас в Европе божеств?
– Тридентский собор постановил… – пустилась в объяснение принцесса.
Император захрапел.
– Точнее говоря, – поспешила продолжить Гроновия, – вопреки заявлениям папы римского Павла, кардинал Палавичини утверждает, что на первых трех заседаниях собора…
Великан спал крепким сном. Принцесса и главный евнух схватили подушки, придавили ими императорскую голову и держали так, пока тот не задохнулся. Убедившись в его кончине, принцесса с видом полнейшей скорби и отчаяния легла на диван, где незамедлительно была провозглашена императрицей.
Смерть императора, как сообщалось, наступила в результате геморроидальных колик, и из уважения к памяти супруга ее имперское высочество объявила о своей приверженности принципам управления покойного, в соответствии с коими каждую ночь выбирала себе нового мужа. Впрочем, требование рассказывать истории она отменила и с удовольствием откладывала экзекуцию в награду за примерное поведение. Гроновия разослала подарки всем ученым мужьям Азии, вследствие чего те не замедлили провозгласить ее образцом милосердия, мудрости и добродетели. И хотя панегирики ученых мужей обычно столь же нескладны, сколь многословны, императрицу прельщала мысль, что их письменные свидетельства, как медь, сохранятся на века, и таким образом память о ее славном правлении доживет до самых далеких потомков.
  Сказка II  
  Три дочери короля  
Жил да был король. И было у него три дочери – вернее, их было бы три, родись у него на одну больше, однако старшая так и не появилась на свет. Она отличалась необыкновенной красотой, недюжинным умом и в совершенстве объяснялась на французском, о чем свидетельствуют все летописцы того времени, хотя ни один из них не признает ее существования. При этом все сходятся на том, что две другие принцессы красотой не блистали; у средней был жуткий йоркширский выговор, а у младшей – кривые зубы и только одна нога, отчего танцевала она из рук вон плохо.
Никто не думал, что у его величества появятся другие дети (ибо когда умерла королева, тому исполнилось восемьдесят семь лет, два месяца и тринадцать дней), так что всем подданным королевства не терпелось выдать принцесс замуж. Однако заключению брака, столь необходимого для сохранения мира в королевстве, мешало непреодолимое препятствие: король повелел, чтобы его старшая дочь вышла замуж первой, а поскольку ее не существовало, то и подыскать ей достойного мужа не было никакой возможности. Придворные всецело одобряли решение его величества, но, как известно, даже в лучших королевствах среди подданных всегда найдутся недовольные. Народ раздробился на фракции; брюзги, они же патриоты, настаивали на том, что средняя принцесса является старшей и законной наследницей престола. Появились бесчисленные памфлеты за и против, а правящая партия объявила неоспоримым аргумент канцлера о том, что средняя принцесса не может быть старшей – дескать, где это видано, чтобы претендентка на престол говорила с йоркширским акцентом! Несколько приверженцев младшей принцессы под этим предлогом начали перешептываться о том, что именно у ее королевского высочества самые веские притязания на трон: поскольку старшей принцессы не существует и средняя, в отсутствие старшей, должна стать старшей и не может оставаться средней, ежели она старшая, а при этом канцлер доказал, что старшей она быть не может, то, согласно всем мыслимым законам, она не может быть никем, из чего со всей очевидностью следует, что в отсутствие старших сестер младшая становится старшей.
 
Уму непостижимо, сколько распрей и раздоров повлекли за собой эти взаимоисключающие притязания; каждая фракция стремилась усилить свою позицию с помощью иностранных союзников. Придворная партия, не имея конкретного объекта для преданности, оказалась самой преданной и восполняла отсутствие оснований для своих принципов душевностью. Духовенство полностью разделяло эти убеждения, окрестив партию «первой». Врачеватели объединились во вторую партию, а правоведы объявили себя третьей, или фракцией за младшую принцессу, что гарантировало наибольший простор для сомнений и нескончаемой судебной волокиты.
Пока народ пребывал в таком непонимании, из далеких земель прибыл принц Кифферикимини, который мог бы стать самым прославленным героем того времени, не будь он покойником, знай он хоть какой-нибудь иной язык, кроме египетского, и не имей он три ноги. И все же, невзирая на такие изъяны, глаза народа немедля устремились на него, и каждая из партий пожелала выдать за него ту принцессу, интересы которой отстаивала.
Старый король принял гостя со всеми почестями, сенат обратился к нему с самыми что ни на есть пространными речами, принцессы были им настолько очарованы, что вражда между ними разгорелась пуще прежнего, а придворные дамы и кавалеры принялись подражать его стилю, и пошла мода на все кифферикиминийское. Мужчины и женщины перестали краситься, дабы более походить на трупы; одежды расшивали иероглифами и прочими неприглядными знаками, которые сумели раскопать в египетской античности и которыми отныне принуждены были довольствоваться, не имея возможности выучить утраченный язык; все столы, стулья, кресла, серванты и кушетки отныне имели по три ножки вместо четырех – последнее, впрочем, быстро вышло из моды по причине чрезвычайного неудобства.
Принц, здоровье которого после смерти заметно ухудшилось, порядком подустал от такого избытка внимания и все мечтал воротиться домой и залечь в свой склеп. Труднее всего было отделаться от докучливой младшей принцессы. Она с таким воодушевлением скакала за ним по пятам, куда бы он ни шел, беспрестанно восхищалась его тремя ногами, скромно сокрушаясь о своей единственной, так живо интересовалась, каким образом крепятся эти три ноги, что, будучи наидобрейшим человеком на свете, он до боли в душе скорбел о каждом брошенном в порыве раздражения грубом слове, неизменно повергающем несчастную в бурные рыдания, отчего она становилась такой безобразной, что лишала его всяких сил соблюдать хоть какие-либо приличия. Впрочем, и к средней принцессе нежных чувств принц не питал. Говоря по правде, его сердцем всецело завладела старшая сестра, и к утру вторника страсть в нем разгорелась до такой степени, что, забыв о благоразумии (несмотря на множество причин остановить свой выбор на одной из живых сестер), он поспешил к старому королю, поведал тому о своей любви и попросил руки старшей дочери.