Красный Герцог (СИ)

— Сейчас самое время «взрослому и ответственному» проверить грядки и заодно позвать его маму к завтраку.
— Мама, еще не ела? — удивился Генрих.
— Нет, ждала вас.
Услышав это, Генрих сжал кулак, вспоминая ту холодную осень, когда по его халатности и лени голодала мать. Сейчас, даже если в доме останется последняя крупинка каши, он отдаст её матери и сестре. Генрих развернулся к выходу и собрался идти звать Петру.
На улице было прохладнее, чем дома. Несмотря на тёплый день, в доме работала печью, что находилась на первом этаже и обогревала всё здание. Снаружи дома дул холодный ветер, Генрих ощущал тёплые прикосновения солнечных лучей через лёгкую рубашку. Приглядевшись к рабочей территории, он высматривал свою мать, которая должна, согнувшись, собирать созревшие овощи. Точное местоположение было сложно высмотреть, так как высокие зелёные клубни закрывали обзор и прятали нужные для ориентиров тропинки между ними. «Значит, придётся прибегнуть к плану Б» — подумал Генрих и, вдохнув полную грудь воздуха, крикнул: «Мама!»
Не прошло и минуты, как среди огромного множества кустов и стеблей показалось движение. Над всеми грядками и листьями возвысилась Петра; белая голова показалась над растительностью, что служила пищей для всей семьи. Её светлые волосы были заплетены в одну длинную косу, которая едва дотягивалась до копчика. Мать семейства не так сильно ухаживала за волосами, как это делала Анна; по сравнению с ней, её волосы были жесткие и грубые; единственный должный уход, что они получали — полив водой раз в неделю. Когда Петра встала в полный рост, ветер сразу же поднял эту дивную косу и позволил той плыть в своём извечном течении. На ветру она казалось легкой, и солнечные лучи перекрашивали волосы в самый золотистый и блестящий цвет. Это выглядело так, будто бы солнце отрастило длинные локоны, которые при одном лишь взгляде, болезненно щипали глаза.
Петра была строгой, крепкой, но очень чувствительной женщиной — учитель по профессии и призванию. Однако на своих детей она ни разу не повышала голос. Тяжело было хоть когда-нибудь увидеть её в злом расположении духа, или и вовсе негодующей на что-то.
Мать семейства медленно пошла к своему сыну и, с каждым её шагом, Генрих мог более внимательно приглядеться к своей матери, и к тому, как именно она выглядит этим летним утром. Он увидел, что её карие глаза отображали бессилие и усталость, и под ними красовались слабозаметные фиолетовые пятна. «Опять мало спала» — подумал Генрих, смотря на Петру, с угасающей улыбкой. Он жалел маму и сочувствовал ей; ему было тяжело видеть, как она отдаёт себя всю для семьи, почти и не задумываясь о себе самой. Наблюдая схожую картину каждый раз, он всё сильнее и сильнее пытался помочь матери во всем, но и этого было мало. Вместо неё, он хотел жертвовать собою, но не дать сделать это ей.
— Ты опять не спала… — произнёс с небольшой грустью в голосе Генрих.
— Я спала… просто меньше, чем обычно.
— И что ты делала ночью? — начал свой расспрос юноша.
— Я подумала, что нам вскоре нужна будут новая одежда на зиму; говорят, что она будет очень холодной.
— Кто говорит?
— Приметы.
Услышав это, Генрих недовольно нахмурился. Он знал, что в его семье есть человек, который мог, будто на самом деле, смотреть в будущее, и имел идеально точное чутьё на любое важное события. Петра, конечно, решила не спрашивать совета у мужа, а смотреть, что скажут какие-то там «приметы». Будучи озадаченным данным ответом, Генрих стоял и думал, что его мать хочет для своей семьи то, что просто не подвластно человеку, и, пытаясь добиться этого, только сильнее губит саму себя. Никто не способен на это, в этом и есть суть семьи, что её члены дополняют друг друга, и их узы создают прочные взаимоотношения между ними, что помогает им в различных бедах. «Нужно будет спросить у отца, что он думает. Может, мама зря старается», — к такому умозаключению пришел Генрих, выслушивая слова матери.
— Ты, наверное, еще не завтракал… Надо пойти и поесть, — прервав размышления сына, сказала Петра.
 
Она медленно отошла в сторону и попыталась обойти Генриха, параллельно надеясь не наступить на грядки. Уже будучи за его спиной, она почувствовала, как её сзади обнимают тёплые руки, и остановилась. Ей были приятны эти объятия, она таяла в них, чувствовала себя защищенной и нужной. Бережно поглаживая руки своего сына, она успокаивала его, потому что как настоящая мать, она нутром ощущала, как его что-то тревожит.
— Мама, я знаю, что я не на многое способен, но… если тебе в следующий раз понадобится помощь, хоть даже в женских делах то, пожалуйста… Пожалуйста, позови меня, или Анну, или папу, незачем всё делать самостоятельно, мы же есть друг у друга не просто так!
Эти слова растрогали Петру, она повернулась лицом к сыну и увидела, как из его голубых глаз текли ручьи слёз. Она не выдержала тех слов что услышала, и вид плачущего сына, вид который она не видела уже очень давно давили на неё. Это было как удар в самое слабое место, и она почувствовала нужду в утешении, которое она нашла в его объятиях. Так они стояли несколько минут, — они могли простоять и дольше, если бы не заурчали их животы. Эта нахлынувшая неловкость позабавила обоих, и они тихо посмеялись над тем, что так сильно испортило столь трогательный момент.
— Пошли, Генрих, утром у нас будет вкусный суп из гороха и картошки, — улыбаясь сказала Петра, вытирая слезы с его набухших щёк.
— Все твои супы вкусные, мама!
Они высвободили друг друга из крепких объятий, но и не остановились на этом: погладив по светлой голове своего сына, Петра вместе с ним направилась в сторону дома. Зайдя внутрь и переступив порог, они поймали на себе взгляд остальных членов семьи: Людвига и Анны. Они вместе удивлённо смотрели на прибывших, вернувшийся Генрих и Петра тоже удивлённо уставились в ответ. Одни не понимали, почему у других красные глаза, другие не понимали причины столь пристальных взглядов.
— Что у вас случилось? — спросил их Людвиг, наконец прервал минуту молчания.
— Всё в порядке, просто обсуждали планы на день, — ответила ему Петра, вытирая свои глаза от слёз.
— Всё настолько печально?
Хоть ответа жены Людвигу было мало, но он почувствовал, — как обычно, — что всё не так критично, как может казаться на первый взгляд. Генрих и Петра прошли за стол, и вся семья дружелюбно смотрела друг на друга, вдыхая приятный запах вареного картофеля и гороха. Суп Петры действительно был вкусным. Был ли он таким из-за того, что его делала любящая мать, или же потому, что в нем были особые специи, которые идеально гармонировали с основными ингредиентами? Генрих надеялся, что когда-нибудь, и Анна сможет так же готовить. Время трапезы проходило тихо, все спокойно и молча ели, один раз Анна просила хлеб у отца, иногда можно было слышать то, как Петра остужает часть супа в ложке, чтобы тот не обжигал рот и не вызывал дискомфорт. Такое же поведение и особенность в виде повышенной чувствительности к температуре имел и сам Генрих.
— Мама… — раздался тонкий и слегка жалобный голосок Анны.
Все замолчали в ожидании продолжения, но Анна не спешила, точнее, она поспешила с началом и не знала какие стоит подобрать слова, чтобы признаться в недавнем происшествии. Все заметили, как девочка начала нервно ковыряться в пустой тарелке.
— Что такое, деточка? — спросила её Петра, не дожидаясь продолжения слов дочери.
— Сегодня утром я кидалась твоими подушками, и боюсь, что, наверное, порвала их. Прости меня, пожалуйста… — Анна говорила грустно и медленно, поднимая взгляд с тарелки вверх.
— Ничего страшного! я посмотрю на подушки и проверю, всё ли с ними в порядке. Их всё равно надо было давно заменить на новые. — Петра не осуждая своего ребёнка за обычные шалости, а говорила спокойно и ласково.
Наличие дополнительной работы для Петры не понравилось Людвигу, но стиснув зубы и крепче сжав ложку, он молча сидел дальше, не смея оспаривать осмысленные решения его жены — матери его детей. Но параллельно этому, Петра уловила взгляд своего сына на себе, в этом взгляде читалась просьба, или даже мольба. Она понимала, что хочет от неё Генрих, и вскоре добавила: «Можешь мне с этим помочь, мы посмотрим на подушки и зашьем их при необходимости; если что, сможешь даже сделать их лучше прежних».