Дом Кёко

Сэйитиро хорошо знал, что это не вымысел и не преувеличение. Он находился в опорной точке мирового процветания, ходил в офис в центре Уолл-стрит, наблюдал, как рушатся экономические прогнозы начала века. Исторически неизбежные угрозы — старушка-астрология, как прежде, уже не могла напугать людей.
Но именно это стало явной предпосылкой того, что Сэйитиро называл крушением мира. Нью-Йорк был фундаментом мирового процветания и одновременно фундаментом масштабного крушения мира, центром «единственной достоверной реальности». Нью-Йорк постоянно умирал и воскресал. Здесь непрерывно рушили старое и возводили новое. Рядом с группой небоскрёбов в форме кристалла строили современное, в десятки этажей здание, напоминавшее хрупкую стеклянную ширму. На широкой зелёной поверхности стеклянных стен, словно огромные открытки, чётко отражались старые нью-йоркские, утонувшие в красках небоскрёбы.
Когда далёкие отзвуки чудовищного процветания Америки достигли островов на Востоке, там жило крошечное сообщество молодых людей, одним из которых был Сэйитиро. Теперь актёр умер, боксёр получил увечье, художник близок к помешательству. Это было тихое, но явное безумие. Пройдя через личные трагедии, они выбрали сообразную своему характеру смерть, но, как считал Сэйитиро, дело на этом не закончилось. Они всего лишь бросили себя и своё тело в круговорот перерождений. По ту сторону физической и духовной смерти их ждал причудливо фантастический, омерзительный объект перерождения!
Легенды о перерождении из древних земледельческих обрядов распространились по миру в разных формах, затронув не только Нью-Йорк, но и Европу, Китай Мао Цзэдуна, даже молодые, только что обретшие независимость страны Азии и Африки. Это было единственное в своём роде современное верование, история и идеи которого сопоставлялись произвольно.
Некая идея выглядит умершей, но обязательно воскресает, идеализм, исчезнув, опять царит, но уже в новой форме. Получается, что идеи убивают друг друга.
Однако Сэйитиро чувствовал, что сами легенды о перерождении, сама тайна перерождения — это неоспоримые признаки гибели мира. Он живёт, веря в окончательное, бесповоротное, единое крушение мира, поэтому убеждён: не существует ни новой жизни, ни перерождения.
Тем не менее ему нравилась исполненная естественного пафоса атмосфера Нью-Йорка. В этом большом городе, напоминавшем застывшую на сером лице гримасу, жила «душа, не ведающая завтра».
Сэйитиро удовлетворённо вздохнул.
«Осаму умер, Сюнкити изувечен, Нацуо… Да, мне не в чем их упрекнуть. Упрёки сродни помощи. Мы должны гордиться, что до самого конца не пытались спасать друг друга. Поэтому наш союз жив и сейчас».
— Пойдём прогуляемся, — несколько раз повторила Фудзико.
Выдалось редкое воскресенье, когда не нужно было никого встречать или провожать. Фудзико уже переоделась.
Сэйитиро неохотно сложил газету. Подчёркнуто неохотно. Он подражал классическому поведению мужа из воскресных комиксов. Но реакция Фудзико поставила Сэйитиро в тупик:
— Тебе как-то не идёт роль мужа, зачитывающегося газетами. Ты из тех, кто за три дня знает, что будет в газетах.
Сэйитиро успокоился. Фудзико по-прежнему видела в нём лишь то, что хотела видеть. Этот разговор был просто софистикой. Сэйитиро опасался, что жена в семейной жизни захочет злоупотреблять нелогичными рассуждениями. Всё это от одиночества. Живущие здесь японцы настроены к ней враждебно, плохой английский не позволял ей блеснуть остроумием перед американцами. Приходилось обращаться к мужу. Последний месяц Сэйитиро не справлялся с потоком остроумия жены. Это напоминало ситуацию, когда тебя дома постоянно кормят ресторанной едой.
Он поднялся и отправился завязывать галстук.
— Для прогулки в парке можно одеться попроще.
— Нет уж, я предпочитаю выглядеть как член королевской семьи с Ближнего Востока, — сообщил Сэйитиро.
Супруги перед отъездом Джимми — хозяина квартиры — в Венесуэлу успешно сыграли роли в задуманной им шутке. Он привёл Фудзико и Сэйитиро в свой ресторан, представил как королевскую семью, прибывшую с Ближнего Востока. Метрдотель, усаживая их, почтительно обращался к Фудзико «ваше высочество». Это случилось сразу после их приезда в Нью-Йорк, всё было в диковинку и в радость.
 
Выйдя на Шестую авеню, они по здешней манере пошли под руку. Фудзико этого хотела, а Сэйитиро не был бы Сэйитиро, если бы отвергал чужие обычаи. Так они больше походили на европеизированную чету из королевской семьи с Ближнего Востока, чем на супругов из Японии.
Стоял страшный холод. Зима с каждым днём всё заметнее вступала в свои права. Сэйитиро предпочитал искусственную жару, которую создавало отопление, а Фудзико хотелось безудержно глотать свежий воздух. В Токио ей больше всего нравилось приглушённое освещение в ночных клубах, а попав одна в Нью-Йорк, она полюбила природу.
«Любить природу». Опасный признак. Сэйитиро ни на секунду не сомневался, что жена его любит, но дикие фантазии одиночества, её стремление к природе шли вразрез с его ощущениями. Ему претило оставлять её одну даже по важным причинам. Он всегда стремился к заурядности, и то, что жена стала предпочитать индивидуальность, не входило в его расчёты. Когда они были ещё обручены, Сэйитиро, наблюдая, как Фудзико кичится своим остроумием, решил, что она будет обычной «женой, страстно любящей мужа».
И действительно, в спальне Фудзико была добросовестна. С тех пор как они приехали в Нью-Йорк, она иногда при близости даже посягала на роль мужа. Однако и в этом Сэйитиро видел отражение её одиночества. Более того, это можно счесть наглым вторжением обычаев Америки в спальню японцев.
В воскресенье магазины, кроме продовольственных, в основном были закрыты. Прохожие попадались редко. Хмурое небо предвещало снегопад и скрадывало ясные очертания каменных улиц, они казались гравюрой на меди.
Супруги всё так же под руку прошлись по зимней рощице в Центральном парке.
«Прогулки — плохая привычка. Они культивируют одиночество».
Было бы неплохо поставить табличку с таким предупреждением у входа в парк. Сегодня, к счастью, пасмурно и холодно, поэтому не видно греющихся на солнышке одиноких людей, которые в воскресенье занимают здесь скамейки. Под деревьями землю устилали опавшие листья.
Сквозь просветы в голых ветвях выглядывало серое зимнее нью-йоркское небо.
— Хайку не сложишь? — поддразнила Фудзико.
Сэйитиро поразило, что он по привычке сразу вознамерился искать сезонное слово для ветвей обнажённых деревьев.
— Одна поэтесса, отправившись в Бразилию, каждый день слагала по пятьдесят хайку.
— Даже это может стать поводом для амбиций. — Фудзико по-прежнему любила ввернуть слово «амбиции».
— Про женщину не говорят, что она честолюбива. — Сэйитиро всё-таки подчёркивал мужские достоинства.
У голубей, собиравшихся в стаи на пешеходных дорожках, перья были под цвет зимнего неба. Дерзкие морды собак, которых выгуливали две пожилые женщины, выглядели куда привлекательнее, чем лица их хозяек. Эти собаки, будто боксёры на ринге, резвились, не отдаляясь друг от друга. Женщины беседовали, не обращая на них внимания. Иногда, отвлекаясь от игры, собаки срывались в сторону голубиной стаи, и птицы разом взмывали в воздух. Шум крыльев разрывал застоявшийся воздух, и холодом, как осколками стекла, кололо щёки.
Фудзико и Сэйитиро больше всего любили в Центральном парке белок. Каждый раз они покупали на лотке продавца арахиса несколько пакетов орехов в скорлупе и подманивали белок. Некоторые зверьки, приложив одну лапку к груди и наклонив головку, пристально следили за ними издали. Другие, получив орешек, спешно возвращались на свою территорию. Однако в большинстве своём белки сразу разгрызали скорлупу и, держа ядрышко обеими лапками, долго его кусали. Их мелкие, как у всех грызунов, белые зубы, эти опавшие листья, хмурое небо, печальные деревья — в этом была своя прелесть.
Высокие здания, выстроившиеся в ряд на востоке от Центрального парка, в тумане за кружевом облетевших деревьев казались далёким незнакомым городом.