Даниил Хармс и конец русского авангарда

Тема воды встречается в стихотворении 1931 года, посвященном Н. Олейникову, «Вода и Хню» [276]. Диалог начинается такими стихами:
 
Хню
 
 
Куда, куда спешишь ты, вода?
 
 
Вода
 
 
Налево.
 
Там за поворотом
 
стоит беседка.
 
В беседке барышня сидит.
 
Ее волос черная сетка
 
окутала нежное тело.
 
На переносицу к ней ласточка прилетела.
 
Вот барышня встала и вышла в сад.
 
Идет уже к воротам.
 
 
Хню
 
 
Где?
 
 
Вода
 
 
Там, за поворотом [277],
 
барышня Катя ступает по травам
 
круглыми пятками.
 
На левом глазу василек,
 
а на правом
 
сияет лунная горка
 
и фятками... [278].
 
 
Интересно отметить, что вода рассказывает Хню о том, что происходит «за поворотом», то есть о том, что невозможно увидеть там, где происходит разговор. Только одна вода вездесуща: она может говорить «здесь» о том, что есть «там», она одновременно и источник и устье, поскольку «текуча»: текучесть — ее всеведение — идея, лежащая в основе романа Германа Гессе «Сиддхартха», опубликованного незадолго до анализируемого нами произведения [279]. В стихотворении, написанном немногим более чем за неделю до «Воды и Хню», которое построено так же, как диалог Его и Ее [280], мы опять встречаем эту тематику:
 
Он
 
 
Скорее сколотим быстрый плот
 
и поплывем по вьющейся реке.
 
Мы вмиг пристанем к ангельским воротам.
 
 
Она
 
 
Где?
 
 
Он
 
 
Там за поворотом [281].
 
 
И так же, как надо увидеть происходящее «за поворотом», потому что именно там открываются врата небес, надо понять то, что находится «за умом», понять божественное, а чтобы это выразить, надо писать текуче. Рифма «ангельским воротам/за поворотом» в этом контексте очень значима. В «Воде и Хню» к тому же молодая девушка, которую видит река за своим собственным «поворотом», уже устремляется «к воротам», последним границам, которые надо пересечь перед тем, как попасть к божеству.
Хню не понимает последнего слова, произнесенного водой, — «фятками» — и она спрашивает у нее объяснений. Ответ таков:
 
Вода
 
 
Это я сказала по-водяному [282].
 
 
Здесь узнаётся прием, использованный в «Мести», который заключается в том, что при рифмовке идет замена первой согласной слова («пятками» / «фятками»), создавая, таким образом, одно из незнакомых слов этого «водяного» языка, который позволит проникнуть в тайны начала и конца. Следует отметить, что в этой части рукописи есть вычеркнутое место, развивающее эту идею и уточняющее природу этого языка — в нем непременно преобладают согласные звуки:
 
 
 
наш язык река согласных
 
куча дрр колоколов
 
много звуков есть прекрасных
 
среди гласных соколов
 
каждой буковки законы
 
с морем брр обручены
 
моря дикого флаконы
 
буквам прр подчинены
 
если встанешь на утес
 
крикнешь морю архалу!
 
то завоет моря пес
 
влезет рыба на скалу [283].
 
 
Мы не будем останавливаться на появлении в тексте рыбака, оказавшегося отцом Хню, а также и на внезапном появлении ее жениха Никандра [284], который просит отца помочь утолить его желания за несколько копеек. Вода находит эту сцену гнусной и старается уйти «за поворот»:
 
 
Какую мерзкую картину
 
я наблюдаю.
 
Старик поймал полтину в рот.
 
Скорей, скорей за поворот
 
направлю свои струны звонкие [285].
 
 
Рифме «поворотом»/«воротам», рассмотренной выше, соответствует здесь «в рот»/«поворот»: вместо ворот возникает рот, как место, сквозь которое проходят. Однако если раньше мы стояли у входа в гипотетический рай, то теперь имеем, в очень символической форме, орган речи, прозаически заткнутый монетой.
Метафора, столь же древняя, сколь и сама поэзия (струны лиры), осмысляется в последних словах воды, текучих и заумных:
 
 
Жырк жырк
 
лю лю лю
 
журч журч
 
клюб
 
клюб
 
клюб [286].
 
 
Эта последняя реплика, прозвучавшая в ответ на вопрос Хню, утверждает невозможность коммуникации, с чем мы уже встречались, когда Хню не понимала слово «фятками».
Хню гораздо больше повезет в другом стихотворении, написанном приблизительно месяц спустя и названном ее именем «Хню» (1931) [287]. Мы не ставим перед собой задачу анализировать в деталях это богатое и сложное произведение, но нам необходимо остановиться на одном-двух важных моментах. Написанное свободным стихом и ямбом, оно является своеобразной балладой, в которой Хню, молясь, достигает «логики предела», раздвинув послушно расступившуюся воду:
 
 
Хню, отдохнув, взмахнула сильными костями
 
и двинулась вперед.
 
Вода послушно расступилась.
 
Мелькали рыбы. Холодело.
 
Хню, глядя в дырочку, молилась,
 
достигнув логики предела [288].
 
 
Но, несмотря на молитву, она не выходит за пределы логики: она достигла порога, но не может попасть по ту сторону (волшебное слово Ом, которое Сиддхартха у Г. Гессе обнаруживает на берегу реки). И если ей и удается, подобно Моисею, раздвинуть воды, она способна видеть только рыб. Она, по ее собственному мнению, не в силах услышать звуки земли, которые могли бы ей подсказать «наивысшую чистоту категорий» (или «светлые начала», если вспомнить «Месть»). И опять возникает мысль о том, что смысл, в отличие от смыслов, ускользает от людей. Именно это констатирует паломник (поэт), с которым она беседует:
 
 
«Ты права, моя голубка, —
 
отвечает спутник ей, —
 
но земель глухая трубка
 
полна звуков, ей же ей».
 
Хню ответила: «Я дурой
 
рождена сидеть в стогу,
 
полных дней клавиатуры
 
звуков слышать не могу.
 
И если бабочки способны слышать потрескивание искр
 
в корнях репейника,
 
и если жуки несут в своих котомочках ноты растительных голосов,
 
и если водяные паучки знают имя, отчество оброненного охотником пистолета,
 
то надо сознаться, что я просто глупая девочка». —
 
«Вот это так, — сказал ей спутник, —
 
всегда наивысшая чистота категорий
 
пребывает в полном неведении окружающего.
 
И это, признаться, мне страшно нравится» [289].