Даниил Хармс и конец русского авангарда

Маргарита возникает как сознание Фауста. Она привлекает его внимание к присутствию божественного. Так появляется этот «столик беленький летит» [251] — метафора чистого письма или этот ангел, бросающий взгляд на их комнату и пробующий печенье. Маргарита просит защитить ее от нападок дьявола — спрятать в высокий шкаф: традиционная метафора искусства у Хармса [252]. Дьявол ужасен, ведь он не знает текучести: в его распоряжении «вода железная» [253], и он пользуется ею как оружием. В конце поэмы Маргарита указывает и на значение времени, напоминая Фаусту, что время течет, что смерть приближается, а вместе с ней умрет и сочинительство:
 
 
мы умрем, потухнут перья [254].
 
 
Сосед Фауста, «жилец одинокой судьбы» [255], который «гладит кончик бороды» [256] и шарит, производя странные звуки, «как будто таракан глотает гвоздь» [257], этот сосед, строящий козни, — дьявол, пытающийся помешать текучести, сковав воду в стаканах:
 
 
и ногтем сволочь задевает
 
стаканы полные воды [258].
 
 
Утверждение Маргариты безжалостно: над ними — ангелы, а еще выше — архангелы, «воскресающие из воды», и опять вода — очищающая, несущая в себе вечность; только они одни способны «садить Божие сады», где бродят «светлые начала», но туда не могут добраться проклятые души:
 
 
над высокими домами
 
между звезд и между трав
 
ходят ангелы над нами
 
морды сонные задрав
 
выше стройны и велики
 
воскресая из воды
 
лишь архангелы владыки
 
садят Божие сады
 
там у Божьего причала
 
(их понять не в силах мы)
 
бродят светлые Начала
 
бестелесны и немы [259].
 
 
Апостолы произносят реплику, связанную по смыслу со словами Маргариты: над «спутами» есть только «одни Господства», «Господни Силы», «Господни Власти», соответственно связанные с мудростью, формами и временем. И далее:
 
 
радуйтеся православные
 
языка люди [260].
 
 
Язык, связывающий землю с небом, четко обозначен в следующих стихах, подобных молитвам: это вмешательство Бога на заумном языке, соединяющем славянские и древнееврейские звуки языка:
 
 
Куф куф куф
 
Престол гелинеф
 
Херуф небо и земля
 
Сераф славы твоея [261].
 
 
«Лоб в огне и живот в грязи» [262], Фауст запевает длинную песнь-жалобу, подчеркнутую следующим рефреном:
 
 
летом жир
 
зимою хлод
 
в полдень чирки
 
кур кир кар [263].
 
 
В вычеркнутых вариантах этих стихов властвуют страх и смерть — «летом страх», «ночью крах», «под утро смерть» [264]. Мы как бы присутствуем при поражении Фауста, что еще раз подчеркивает его слишком слабая заумь — «кур кир кар». Сосланный в некий ад, где «стонут братья/с тех сторон» [265], он осознает неудачу своего метода:
 
 
 
я пропал
 
среди наук
 
я комар
 
а ты паук [266].
 
 
Из следующего далее диалога с апостолами, в который опять вмешиваются писатели, он узнаёт, что его невозможно понять («кто поймет меня?») [267].
Конец диалога чрезвычайно интересен. Фауст спрашивает у писателя:
 
 
где кувшин — вина сосуд? [268]
 
 
И слышит в ответ:
 
 
в этом маленьком сосуде
 
есть и проза и стихи
 
но никто нас не осудит
 
мы и скромны и тихи [269].
 
 
Далее писатели отвечают на комплименты Фауста, которые он произносит после чтения их стихов:
 
 
Ах бросьте
 
это слов бессмысленные кучи [270].
 
 
На что Фауст соглашается:
 
 
ну правда
 
есть в них и вода [271].
 
 
Из этих реплик явственно следует, что жидкость — метафора письма и что алкоголю Фауста-алхимика противопоставлена вода «бессмысленного». Действительно, когда писатели восклицают, что их стихи не что иное, как «груда слов, лишенных смыслов», Фауст льстит им, говоря, что в них вода — категория, негативная для него, в то время как в системе его ценностей положительной категорией всегда являются «смыслы». Более того, он приобщает их к огню — противнику воды, что вполне соответствует его инфернальному характеру [272]. Он говорит:
 
 
Слова сложились как дрова
 
в них смыслы ходят как огонь [273].
 
 
Из этих строк мы узнаём, что смыслы (= огонь) — разрушители слов (= дрова). Итак, писатели направляют пьесу в русло зауми:
 
 
мы писали сочиняли
 
рифмовали кормовали
 
пермадули гармадели
 
фонфари погигири
 
магафори и трясли [274].
 
 
Начиная реплику с глагола «писать», уводя ее впоследствии к зауми и заканчивая глаголом «трясти», писатели определяют, таким образом, свою роль, заключающуюся в битве со смыслами. Вот в этом-то и заключается месть писателей (отсюда и название), утверждающих провал Фауста, произносящего в своей последней реплике несколько стихов на зауми и покидающего это поле действия, оставляя его им:
 
 
Руа рео
 
кио лау
 
кони фиу
 
пеу боу
 
мыс мыс мыс
 
вам это лучше известно [275].