Шторм. Отмеченный Судьбой (СИ)

– Как? – пристальный взгляд Вадима Петровича скользнул по лицу сына.
– Так же, как справлялся всегда.
По мере того, как количество вопросов увеличивалось, внутри начинало расти раздражение. Никогда не интересовались его личной жизнью, а тут устроили блиц-опрос. Досье собирают, что ли? От собственного остроумия стало смешно. Пришлось приложить максимум усилий, чтобы, не дай Бог, на сосредоточенном лице не появилась улыбка.
– Вот это «как всегда» меня и пугает, – качнул головой Вадим Петрович. – Я не буду ходить вокруг да около. Скажу прямо: вы живёте слишком насыщенной ночной жизнью, в частности ты. Сейчас много говорят о синтетических психоактивных веществах, популярных в молодёжной клубной среде.
Стас замер.
– Хочу быть уверенным, что у моих детей есть голова на плечах. На днях съездим в клинику, и вы с Александром сдадите экспресс-анализы на наличие всякой дряни в организме. – Мужчина посмотрел на сына. – Дороже и ближе семьи нет никого на свете, а я привык к тому, что мои тылы всегда надёжно прикрыты.
Зрительный контакт, едва заметная ухмылка – и Стас опустил глаза в тарелку. Тылы, мать их…
– Если надо, значит, съездим. Не вопрос, – вслух произнёс ровным голосом он. – Скажи где и когда, я заберу Саню, и мы приедем. Он у родителей на квартире?
– За городом, – отозвался Вадим Петрович, – к концу недели вернётся.
Уголок губы Стаса подёрнулся в улыбке. Доев бутерброд, он сделал пару больших глотков уже успевшего остыть чая и вышел из-за стола. Значит, конец недели… 
*****
Генерал-майору потребовалось два долгих дня, чтобы набраться мужества и рассказать обо всём Алевтине. Если бы не возвращение на Кавказ в предстоящие выходные, тянул бы дольше. Он прекрасно понимал, что стал не виновником, а жертвой ситуации, однако ответственность снимать с себя не собирался. Если бы тогда, двадцать лет назад, было выплеснуто меньше эмоций и проявлено больше понимания, возможно, всё сложилось бы совсем по-другому.
Меньше эмоций и больше понимания – и твой сын не оказался бы в Чечне.
Мысль о том, что чуть лично не убил собственного ребёнка, сводила с ума. Меньше эмоций и больше понимания… Хорошо, что Алевтина владела им сполна. Принять факт о родстве было сложно, но она справилась, если побледневшее лицо и трясущиеся губы можно было так назвать. Тяжелее всего оказалось переосмыслить то, в чём упорно убеждали себя на протяжении полутора лет.
– То, что он – твой сын, не смягчает его вину за содеянное, Артём, – произнесла наконец Алевтина, когда в четверг вечером они сидели на кухне, обсуждая сложившуюся ситуацию. – Не забывай, при каких обстоятельствах это произошло. Я очень рада, что Саша вернулся оттуда живым, значит, мои молитвы были услышаны, но во всём остальном…
– Я теперь и в остальном не уверен, – едва слышно отозвался Богданов.
– Что это значит?
Тяжело вздохнув, мужчина поднял обречённые глаза на супругу:
– Ты разговаривала с Катей после того, что случилось в понедельник вечером?
– Нет, она молчит и обсуждать ничего не хочет. Я не давлю: надеюсь, что вот-вот обо всём расскажет сама, но чем дольше тяну, тем больше она замыкается в себе. – На лице Алевтины Николаевны отразилась тревога. – И что самое страшное: даже после той вечеринки наша дочь не была настолько безразличной ко всему окружающему. Расскажи, что произошло на лестничной клетке.
Артём выдержал паузу, словно собираясь с мыслями, а затем, проведя ладонью по лицу, сказал:
– Они любят друг друга.
Исподлобья он посмотрел на растерянную Алевтину, ожидая её реакции, но та молчала.
– Я не знаю, когда между ними успели завязаться отношения, но то, что это сильно и взаимно, признаёт даже мой закоренелый прагматизм. Наша дочь сейчас страдает из-за любви к парню, которого мы обвинили в её изнасиловании. 
– Мы не просто так обвинили его.
– Мы поторопились с выводами, Алевтина, и это факт, – устало произнёс Богданов. – Пошли на поводу у эмоций, когда нужно было использовать разум. Мы выслушали лишь одну сторону и вынесли вердикт, а стоило послушать другую.
 
В глазах супруги он всё ещё видел непонимание.
– Когда разговаривали с Вадимом, – пояснил Артём, – он сказал, Шторм тоже не помнил, что случилось между ним и Катей.
– И ты в это веришь? Сейчас можно говорить всё, что угодно: прошло полтора года. Но ты же сам видел, как ей было плохо.
– Она держалась до тех пор, пока мы не убедили её, что Шторм воспользовался ею, намеренно напоив и доведя до бессознательного состояния. Давление, которое оказывали, не оставило ей другого выбора, как принять домыслы за истину.
– Артём…
– Да, все аргументы выглядят притянутыми за уши, но чем больше думаю, тем сильнее понимаю: это на самом деле может быть правдой.
В кухне стало тихо. Алевтина смотрела на мужа, стараясь прогнать старые страхи прочь, но получалось с трудом. Появление новоиспечённого сына шокировало, но уверенность, что он никогда не займёт Катиного места в сердце мужчины, успокаивала. Однако теперь, когда тот пытался отказаться от обвинений, который сам же и построил, испугало не на шутку.
– Ты говоришь так, потому что узнал, что Александр – твой сын. Если бы не кровное родство, ты бы даже рассматривать эту версию не стал.
В голосе женщины послышались нотки отчаяния. В руках появилась дрожь и, закрыв лицо ладонями, она крепко зажмурилась.
– Я боялась этого с того самого дня, когда мы стали семьёй. Но ты убеждал меня…
– Алевтина…
– Я поверила, однако Судьбу не проведёшь.
– Алевтина! – повысил голос генерал-майор. – Услышь меня, родная! Они. Любят. Друг. Друга. – Продиктовал отдельно каждое слово он. – Любят! Я сейчас пытаюсь найти лазейки, думая в первую очередь о нашей дочери, а не о себе.
Тишина. Его не слышали. 
– Послушай меня, дорогая, – Артём взял её за руки, – сержант двадцать лет считал отцом Бориса Шторма, неужели ты думаешь, что открытая правда изменит его отношение к нему? Думаю, нет. У меня тоже сейчас есть только один ребёнок, которого я могу назвать своим, и это – Катя.
На губах Алевтины Николаевны появилась тусклая улыбка. Вытерев мокрые дорожки на щеках, она согласно кивнула.
– Если Александр когда-нибудь сочтёт возможным наше с ним общение, я буду рад, но после всего случившегося, признаюсь, мне будет сложно смотреть ему в глаза. Особенно если догадки относительно его невиновности окажутся верными.
В этот момент в дверях кухни показалась Катя. Бледное лицо, красные глаза с глубокими тёмными тенями, сбитые волосы… Молча она прошла к шкафу и взяла с полки стакан. 
– Катюша… – робко произнесла Алевтина Николаевна. – Ты… Как ты, милая?
Налив воды, Катя сделала несколько больших глотков, после чего поставила стакан на стол и также медленно двинулась к выходу из кухни.
– Кать… – позвал её Артём Геннадиевич. – Поговори с нами. Мы с мамой места не находим.
Вдруг замерев в дверном проёме, она развернулась и посмотрела на родителей. В глазах плескалась боль. 
– Вот как? Ну что же, давайте поговорим. О чём сначала? О том, как однажды отправили в Чечню морального урода? Редкостный был подонок, скажу я вам, который исключительно благодаря своему жестокому характеру спас из чеченского плена вашу ненаглядную доченьку, а сам стал калекой и получил печать «Псих» в личное дело. Об этом вы хотите поговорить? Или о том, как он лишился лучшего друга, смерть которого до сих пор не может себе простить? – Из её глаз покатились слёзы. – А может, вам рассказать о том, как я без ума влюбилась в него, когда он вернулся? Хотя, пожалуй, не стоит, иначе семейный военный совет снова решит сослать его с глаз долой, благо, опыт такой уже имеется.
– Катя…
– Ах, неувязочка! – Её ладонь театрально коснулась щеки, а на лице отразилась наигранная досада. – Не получится. А почему? А потому что в этот раз он никого ни к чему не принуждал, представляете?