Год гнева Господня (СИ)

— Да вот только некоторые ушлые родители наших схоларов, — добавил Арно, — принялись шиканировать* этой привилегией. Допустим, живет себе такой папаша в той же Финляндии, а его сосед задолжал ему крупную сумму и не отдает. Тогда наш кредитор переписывает должок на своего сына-схолара, а тот уже вызывает соседа на суд в Париж. После чего папаша приходит к должнику и говорит: либо ты отдаешь долг прямо сейчас, либо через месяц, но с большой пеней, либо плыви в Париж — но только это тебе вдвое дороже встанет. А если должник на суд не прибудет, ему, понятное дело, присудят поражение из-за неявки, это уж без вариантов.
[*Шикана — злоупотребление правом]
— А помнишь, брат Арно, — отпив из калабасы, вдруг улыбнулся Бидо, — как ты отомстил тому английскому всезнайке, что пытался «утопить» тебя своими вопросами наdisputatio, во время экзамена?
— Он сам напросился, — смиренно ответил Арно. — Нечего было мучить бедных животных.
— Вы про что это, про каких животных? — влез между ними неугомонный Мартен.
— Про котов про черных, — ответил Арно, приглаживая бородку. — Говорят, после папской буллы Vox in Rama некоторые ревнители веры столь рьяно принялись умучивать усатых тварей, видя в них порождения диавольски, что вой кошачий стоял от Гибернии* до Гранады. Это еще с катаров пошло: якобы они на своих сборищах целовали под хвост черного кота. Даже Алан Лилльский — великий doctor universalis — и тот, то ли в шутку, то ли всерьез писал, что катары-де происходят от слова «кот»,** поскольку целуют в зад черного кота, в обличье которого является им сам Нечистый — отчего их правильнее было бы называть «кошатники».
[*Ирландии]
[**Катарос — греч. «чистый», cattus— лат. «кот»]
— У нас в деревне мальчишки часто сжигали черных кошек в клетке над костром, — вспомнил Мартен. — Или обливали их лампадным маслом и поджигали, а потом гоняли палками по улицам. Правда, за это им влетало — так ведь и дома можно подпалить невзначай.
— По-разному народ забавлялся, — кивнул головой Арно. — Где-то котов с колокольни сбрасывали, где-то зашивали в мешок и пинали до тех пор, пока не получится месиво из обломков костей и кишок. Наш лиценциат Скоттингейт, конечно, до такого не доходил, но полоснуть ножичком по горлу приблудного кота нечистой масти — весьма не прочь был.
— И тогда Арно, — пригладил свои редкие волосы Бидо Дюбуа, — дождался весны и отправился ловить визглястых кошек по всем парижским закоулкам. Не знаю, что он с ними делал, но к вечеру принес какую-то вонючую шерсть в склянке, что-то мудрил с ней. Потом незаметно натер ею робу того англичанина. А еще принес угольной пыли, намешал ее в масло и обмазал этой смесью десятка два кошаков, что жили на чердаках коллежей. Да еще напоил их какой-то вонючей дрянью. И когда на следующее утро Скоттингейт отправился в аббатство Святой Женевьевы, за ним по всем Латинскому кварталу бежала дюжина черных котов вида совершенно дикого и необузданного: взлохмаченные, орущие благим матом и едва ли не кидающиеся на нашего бедного англичанина. То-то он тогда претерпел страху смертного! — снова засмеялся Бидо.
— Смех смехом, а мышам и крысам от всех этих кошачьих гонений раздолье вышло великое, — заметил Арно. — В последние годы этих голохвостых развелось — целые полчища.
  
Фрагмент 11
 
— И все же я не пойму, — без обиняков спросил Мартен, — ну вот учились вы в этих ваших университетах — а смысл? Где же ваши тучные бенефиции, высокие посты при дворе, епископские мантии и всякое такое?
Арно продолжал мерно идти вперед, словно и не слышал вопроса, а Бидо, вздохнув, ответил:
— Господь Всемогущий так распорядился, что пришлось мне уйти из университета прямо накануне моей determinatio*.
[*Экзамен на звание бакалавра]
— Из-за котов? — усмехнулся Мартен.
— Нет. Не из-за котов. Я человека убил. Хотя человечек тот и был, прямо скажем, так себе, но лишивший жизни не может оставаться клириком. В общем, пришлось мне бежать из Парижа.
— Ты получил тогда мое письмо? — Обернувшись, Арно пристально посмотрел в глаза Бидо.
 
— Мне передали его позже. Но я тогда уже был за Рейном. Спасибо тебе за хлопоты.
Арно молча кивнул.
— Что за человек? За что убил? — не унимался любопытный Мартен.
— Да глупая история вышла, — тяжело вздохнул Бидо. — Восемь лет назад это было. Мы с Арно учились тогда на факультете искусств,* и через пару месяцев должны были держать экзамен на бакалавра. Тогда как раз рождественские каникулы заканчивались…
[*Семи свободных искусств]
— Каникулы — это что? — не понял Мартен.
— Дни, когда нет учебы, когда можно уехать домой. Основные каникулы — это летом, после Иоанна Крестителя и до Святого Ремигия* или пораньше. А рождественские — это несколько дней после Рождества Христова. Тогда, как обычно, многие схолары и магистры разъехались, Латинский квартал обезлюдел. А мне по жребию выпало остаться в коллеже, вместе с нашим магистром и капелланом, чтобы присматривать за имуществом, — Бидо задумался и умолк.
[*24 июня и 1 октября соответственно]
— И что было дальше? — дернул его за рукав Мартен.
— А? — очнулся от воспоминаний Бидо. — Дальше? Был такой человечек по имени Грифф — точнее, его все так звали. Ходили слухи, что он держит лупанар на улице Пуаль-де-Кон…
— Что за лупанар? — не понял Мартен.
— «Дом волчиц», он же «закрытый дом» или «дом терпимости». Сейчас их еще стали называть борделями, домами на берегу.* В общем, был вечер Крещения. Арно попросил меня пойти с ним на встречу с этим Гриффом. Не знаю, что у них там за дела были, но Грифф этот был типчик весьма опасный. Я первым пришел в тот кабачок, где мы должны были встретиться. Хотя кабачок — это громко сказано: на нижнем этаже там была грязная рыгаловка, а на верхнем — «комнаты радости». Я уж догадался по голосам и прочему. Очень не люблю я эти дела.
[*Bord— фр. «берег, край». В данном случае — ложная этимология]
Бидо потер свой массивный подбородок и продолжил:
— Как бы там ни было, сижу я, жду Арно, народу никого, только две пьяные проститутки в углу сидят и на меня таращатся. Потом спускается этот Грифф. Я ему говорю, мол, чего бы нам не пойти отсюда в другое место, более приличное? А он сразу давай на меня наскакивать: дескать, а тут тебе чем не приличное? Я ему в том духе отвечаю, что, может, для него потаскухи — и приличные женщины, для меня же — нет. На что этот мерзавец мне и заявляет: «Да эти потаскухи не менее приличны, чем твоя мамаша!» Я не выдержал, ударил его. Он упал назад, ударился головой о лавку. Лежит, не шевелится, только кровь из затылка течет струйкой тонкой. Тут Арно заходит. Я рассказал ему, как все было. Он мне говорит: есть один знакомый схолар с медицинского факультета, нужно быстренько сбегать за ним. Я побежал. В коллеже того медика не оказалось, пришлось его разыскивать по всей Соломенной улице. Пока нашел его, сильно подвыпившего, пока привел — уже поздно было. Схолар тот осмотрел Гриффа, попереворачивал его туда-сюда и только развел руками — дескать, медицина тут бессильна. Я, конечно же, испугался: вот-вот нагрянут люди прево, повяжут меня — и пиши пропало.
Бидо перевел дух, вытер со лба крупные капли пота и продолжил:
— Хорошо, Арно был рядом. Он мне сказал, что и как делать. Я тут же побежал в коллеж, похватал свои вещички и направился в таверну «Сосновая шишка», где мы условились встретиться. Уже за полночь подошел Арно. Рассказал, что и как. Оказалось, одна из проституток — тех, что сидели в углу — узнала меня. Ну и, естественно, разболтала все прево: дескать, это был Большой Бидо из Наваррского коллежа. Откуда она меня могла знать — ума не приложу. Тогда Арно говорит мне: «Ступай в Гурне-сюр-Марн, это милях в восьми к востоку от Парижа, там настоятелем церкви служит мой старший брат Изарт; укройся у него первое время». И письмо тут же написал брату, чтобы принял меня и приютил. А пока я буду отсиживаться в Гурне, Арно напишет прошение о помиловании. Он сказал, что должно сработать: ведь убийство неумышленное, ответом на оскорбление, совершено в первый раз и по молодости лет, да и покойный был человеком сомнительных душевных свойств.