Весь Дэн Браун в одном томе (СИ)
«Кто это чудище?!»
С нечеловеческой силой он развернул ее, поднял и перекинул через край контейнера с кальмаром. Пары этанола ударили в нос.
— Пин-код? — повторил Аваддон.
У Триш защипало в глазах. В глубине резервуара маячила бледная плоть гигантской морской твари.
— Говори, — велел Аваддон, надавив ей на голову. — Быстро, пин-код!
Начало гореть горло.
— Ноль четыре ноль восемь! — едва дыша, выкрикнула Триш. — Пусти! Ноль четыре ноль восемь!
— Если врешь… — Аваддон нажал сильнее, и кончики волос девушки окунулись в спирт.
— Я не вру! — кашляя, выдавила она. — Четвертое августа — мой день рождения!
— Спасибо, Триш.
Он еще крепче схватил ее за голову и с сокрушительной силой толкнул вниз, погрузив лицом в спирт. Резкая боль ожгла глаза. Аваддон надавил сильнее и прижал Триш к мясистой голове кальмара.
Собрав остаток сил, Триш лягнулась и выгнула спину, пытаясь вытащить голову из контейнера. Державшие ее мощные руки даже не шелохнулись.
«Нечем дышать!!!»
Она замерла, силясь не открывать глаза и рот. Легкие горели огнем, требуя кислорода.
«Нет! Терпи!»
В конце концов рефлексы взяли свое.
Триш открыла рот, и легкие расширились до предела, пытаясь вобрать столь необходимый организму кислород. Обжигающий спирт хлынул в горло, проник в легкие… Грудь взорвалась чудовищной, невообразимой болью. Но длилась это всего несколько секунд — потом наступила темнота.
Малах, отдуваясь, смотрел на дело своих рук.
На краю контейнера, перегнувшись через стенку, висело безжизненное женское тело — голова так и осталась погруженной в этанол. Малах вспомнил первую (и до сего дня единственную) убитую им женщину.
Изабель Соломон.
Он окинул взглядом обмякший труп, затем схватился за пышные бедра и подтолкнул: Триш Данн соскользнула в контейнер и безжизненно повисла над огромной морской тварью. Когда одежда полностью промокла и отяжелела, труп начал опускаться в темноту и скоро лег поверх кальмара.
Малах вытер руки и закрыл плексигласовую крышку.
«В Мокром отсеке новый экспонат!»
Он поднял с пола карту доступа и сунул в карман.
«0408».
Сперва Малах счел появление Триш Данн досадной помехой, однако вскоре он понял, что карта и пин-код могут сослужить хорошую службу. Если исследования Кэтрин действительно так секретны, как утверждал ее брат, то она может и не пустить Малаха в хранилище данных. Как ни уговаривай. «Теперь у меня есть свои ключи». Он обрадовался, что не придется тратить время на уговоры.
Выпрямившись, он увидел в окошке свое отражение: тональный крем местами смазался. Плевать. Пока Кэтрин сообразит, в чем дело, будет уже поздно.
Глава 38
— Это комната для масонских обрядов? — спросила Сато, уставившись на Лэнгдона в темноте.
Он спокойно кивнул:
— Да, называется «Камера размышлений». В такой холодной, неуютной комнате масон размышляет о бренности бытия, неизбежности смерти и приходит к полезным выводам о мимолетной природе всякой жизни.
Сато подозрительно огляделась по сторонам.
— Так это что-то вроде комнаты для медитаций?
— В общем, да. В подобных комнатах неизменно присутствуют одни и те же символы: череп, скрещенные кости, песочные часы, сера, соль, чистый лист бумаги, свеча, коса и так далее. Мысли о смерти побуждают масонов думать о том, как лучше устроить жизнь на земле.
— Больше смахивает на гробницу, — заметил Андерсон.
«Ну, отчасти в этом и смысл».
— Да, поначалу мои студенты тоже так реагируют. — Лэнгдон часто советовал второкурсникам найти книгу «Масонские символы» Бересняка, в которой были прекрасные фотографии Камеры размышлений.
— А вашим студентам не кажется дикостью, что масоны медитируют в окружении черепов и кос? — вопросила Сато.
— Так же дико молиться у ног распятого на кресте человека или перед изображением четырехрукого слона по имени Ганеша. Непонимание культурных символов — корень многих предрассудков.
Сато, явно не в духе для лекций, отвернулась и подошла к столу. Андерсон стал ей светить, но луч сделался заметно тусклее, сколько он ни стучал по ручке фонаря.
Все трое двинулись к столу; в нос Лэнгдону ударил резкий запах — подвал был сырой, влажный воздух реагировал с серой. Сато уставилась на предметы, разложенные на столе. Андерсон как мог освещал их гаснущим фонарем.
Сато осмотрела стол и, вздохнув, подбоченилась.
— Ну и зачем нужен этот хлам?
Лэнгдон знал: все предметы тщательно отобраны и расположены строго определенным образом.
— Это символы преображения и перемен, — ответил он. В таком замкнутом пространстве ему было тесно рядом с Сато и Андерсоном. — Череп, или «caput mortuum», [178] означает последнюю перемену в человеческой жизни — разложение физической оболочки — и напоминает о бренности нашего тела. Сера и соль — алхимические катализаторы перемен. Часы символизируют время, которое так же несет перемены. А это… — Лэнгдон указал на свечу, — первичный созидательный огонь и символ пробуждения человеческого разума ото сна. Преображение через озарение.
— А что здесь? — Сато ткнула в угол.
Андерсон посветил фонарем на огромную косу, прислоненную к стене.
— Вопреки распространенному мнению это не символ смерти, — ответил Лэнгдон. — Коса означает жатву, уборку даров природы, наделенных преображающей силой.
Сато и Андерсон погрузились в глубокое молчание, свыкаясь с непривычной обстановкой.
Лэнгдон хотел только одного: поскорее убраться отсюда.
— Понимаю, выглядит все это странно, — сказал он, — однако здесь не на что смотреть. Во многих масонских ложах есть точно такие же камеры.
— Но это не масонская ложа! — возразил Андерсон. — Это Капитолий США, и я хотел бы знать, откуда в моем здании взялась такая комната.
— Иногда масоны устраивают Камеру размышлений дома или на работе. Это обычная практика. — Лэнгдон слышал об одном бостонском хирурге, обставившем таким образом больничную кладовку, чтобы перед операциями размышлять о бренности бытия.
Сато встревожилась:
— Хотите сказать, Питер Соломон спускается сюда подумать о смерти?
— Не знаю, — искренне ответил Лэнгдон. — Может, он устроил святилище для работающих в здании братьев-масонов, чтобы им было где укрыться от суеты материального мира… Приют для влиятельных конгрессменов, где они могли бы подумать перед принятием важного решения о судьбах соотечественников.
— Какая прелесть, — съязвила Сато. — Вот только чувствую, Америка в беде, раз ее правители молятся в кладовках с косами и черепами.
«Напрасно, — подумал Лэнгдон. — Насколько иным был бы мир, если бы перед очередной войной власть имущие задумывались о необратимости смерти!»
Сато поджала губы и внимательно осмотрела все углы.
— Здесь должно быть что-то помимо костей и тарелок с химикатами, профессор. Кто-то выманил вас из Кембриджа, чтобы вы очутились именно в этой комнате.
Лэнгдон покрепче прижал к себе портфель, все еще не понимая, какое отношение имеет сверток к камере.
— Мэм, извините, но я не вижу тут ничего необычного. — Лэнгдон надеялся, что теперь они наконец займутся поисками Питера.
Луч фонарика опять задрожал, и Сато в гневе обернулась к Андерсону.
— Господи, неужели я много прошу?!
Она вытащила из кармана зажигалку, чиркнула кремнем и поднесла огонь к стоявшей на столе свече. Фитиль затрещал и вспыхнул, залив жутковатым светом тесную камеру. По стенам поползли длинные тени. Когда пламя разгорелось ярче, им открылось неожиданное зрелище.
— Смотрите! — воскликнул Андерсон, показывая пальцем.
На задней стене была выцветшая надпись — семь заглавных букв, образующих слово
VITRIOL— При чем тут купорос? — не поняла Сато. На буквы легла зловещая тень в форме черепа.