Неизведанные гати судьбы (СИ)

— Сёма, я вас таки уважаю, за то шо вы имеете тут своё дело, но на минуточку перестаю вас понимать. Вы же своими глазами видели, в каком холёном экипаже этот буржуй и эксплуататор со своей охраной в аптеку прикатил. Таких бесшабашных князей надобно кончать по-быстрому, а не за дружбу с ними разговоры беседовать.
— Скажите мне честно, Зяма, ваша мудрая мама никогда не говорила, что вы иногда бываете похожи на идиёта?
— К чему такие обидные слова, Семён Маркович?
— То не обидные слова, Зиновий Адамович, то я переживаю за ваше душевное состояние, и за вашу способность вести партийные дела дальше. Поймите меня правильно, я таки долго живу в этом городе, но ещё никогда не встречал человека, что делает себе мнение о людях, по коляске в которой они приехали. Скажите мне, ежели я однажды проедусь по улицам Барнаула в шикарной карете, я что, от этого никчёмного действия, сразу же маркизом стану?
— Семён Маркович, мне непонятны ваши претензии. Ваш гость сам себя обозначил князем, и два свидетеля это слышали. И вы мне прикажите не верить тому, шо услышали наши собственные уши?!
— Зяма, «князем» его прозвали местные анархисты, которых тут побольше наших партийцев. Как мне пояснил наш партийный товарищ, анархисты часто своих лидеров «князьями» называют, ибо им за анархию поведал сам князь Кропоткин. Я вам больше скажу, Петр Алексеевич для всех анархистов мира, как отец родной. Вот только в Гуляйполе главного анархиста Нестора Махно все жители не «князем», а на свой манер «батькой» кличут. И не делайте мне невинные глаза, словно вы первый раз за такое услышали. Вы таки уже пять лет как состоите в нашей партии, но я дико удивляюсь за ваше образование. Скажите мне, Зяма, как своему другу детства и партийному товарищу, как вы допустили такое упущение, что ничего не знаете за французскую революцию?
— Не крутите мне пейсы, Семён Маркович, их давно уже нет. Нам все пейсы ещё на флоте обстригли. Скажите честно, для чего вы мне вспомнили за французскую революцию, ежели мы с вами говорим за князя?
— Так вы сами начали выговаривать за буржуев и эксплуататоров, назвав этими обидными словами моего гостя. Чтобы закрыть пробел в вашем образовании, я и вспомнил за французскую революцию. Слово «буржуи» именно там и появилось. Им называли всех горожан, что имели свои личные дома в городе. Буржуи всегда делали маленький гешефт, они сдавали комнаты приезжим. А теперь подумайте один раз и скажите, как Князь может быть буржуем, ежели он живёт в глухом поселении, и даже не имеет собственного жилья в городе? И заодно пораскиньте мозгами, кого он в своей деревне может эксплуатировать? Старых ведьм да колдунов? Так что все ваши доводы за Князя, как за буржуя и эксплуататора, мне даже неинтересны.
— Сёма, вы снова меня дико удивляете. Скажите мне, как аптекарь аптекарю, вы случайно не перегрелись стоя на солнышке? Причём тут ведьмы и колдуны, за которых вы говорите?
— Да всё при том, Зяма, что в той деревеньке кроме Князя, ведьм да колдунов, больше никто не проживает. Вы удивитесь ещё сильнее когда узнаете, что ту глухую деревню, жители окрестных селений не иначе как Ведьмовской и не называют, и обходят её десятой дорогой.
Дальше я не стал слушать разговор Семёна и одессита, а прошёл со своим людьми в жилую половину здания…
Обед на шесть персон был просто изумительным. Помимо наваристого борща, на второе нам предложили зажаренного молочного поросёнка нафаршированного рассыпчатой гречневой кашей с чесночком, а на сладкое было несколько видов бисквитов. Похоже у Семёна Марковича, имелись весьма хорошие связи в ближайшем трактире или в ресторане, раз он сумел так быстро организовать для гостей такой вкусный обед. Как только закончилась наша совместная трапеза в обеденной зале, я от всей души поблагодарил хозяев за превосходный обед, и задал свой первый вопрос управляющему аптекой:
— Скажи мне, Яков Ефимович, что в вашем городе вообще происходит? Все куда-то спешат, на улицах полно вооружённых людей, у меня складывается такое ощущение, словно ваш город готовится к отражению нападения германцев.
 
— То не германское нашествие ожидается, — улыбнувшись сказал управляющий, — это новая власть пытается защитить себя от народа. А у нас всё по-прежнему, Князь, работаем в поте лица и не покладая рук. Вот только с представителями новой уездной власти, у нас появились небольшие разногласия.
— Понятно, а для решения возникших разногласий с новой властью, вам понадобились люди с оружием у входа в аптеку. Я всё правильно понял, Яков Ефимович?
— Вы всегда всё правильно понимали, Князь.
— Кстати, те трое незнакомцев на улице, что не хотели пускать нас, они хоть надёжные люди? Мне показались они чересчур нервными.
— То наши партийные товарищи недавно приехавшие из Одессы. Один из них, тот самый, что с вами на улице разговаривал, друг детства нашего Семёна. Так что Сёма знает Зиновия уже много лет.
— Семён Маркович, скажи, Яков Ефимович не ошибся, тот одессит действительно твой друг детства?
— Ну да, вот только Зяма не всегда был одесситом. Он родился в Варшаве, мы там закончили одну и ту же гимназию. Потом вместе поступили в Императорский Варшавский университет, на медицинский факультет, где изучали фармакологию. Уже будучи студентами второго курса, мы с ним состояли в социал-демократической студенческой ячейке. По окончанию университета, меня направили в Барнаул, а Зиновий, со всей своей семьёй, из Варшавы переехал в Одессу. Дальше наши пути-дорожки разошлись, хотя мы несколько раз встречались на партийных конференциях за границей.
— Понятно, теперь буду знать. Скажите мне, пожалуйста, Яков Ефимович и Семён Маркович, у меня складывается ощущение, что вы ожидаете вооружённого нападения на вашу аптеку?
— Князь, вы разве ничего не слышали о трагических событиях произошедших в столице России? — удивлённо спросил управляющий аптекой. — Временное правительство объявило нашу фракцию большевиков: «изменниками дела революции» и «германскими шпионами».
— То что они сказали глупость, даже местным дворникам объяснять не надо. Но я не услышал от вас истинных причин, из-за чего вдруг Временное правительство, а также партии кадетов, эсеров и прочих умеренных эсдеков, так ополчились против большевиков?
— Они ополчились на нашу фракцию, из-за июльского восстания в Петрограде, — быстро сказал Семён, опередив своего начальника.
— Семён Маркович, погодь, не торопись. Спокойно поясни мне. Какое вообще отношение к июльскому восстанию имеют большевики?
— Как это какое?! Князь, похоже вы ещё не знаете, но именно наша фракция организовала в Петрограде многотысячные демонстрации против Временного правительства. Они прошли под большевистскими лозунгами: «Долой министров-капиталистов!», «Пора кончать войну!» и «Вся власть Советам!». За это наших товарищей стали расстреливать казаки, которых вызвало с фронта Временное правительство, — сказал Семён, а потом удивлённо посмотрев на моё выражение лица, спросил: — Я что-то сказал не так, Князь?
— Да всё не так, Семён Маркович. Похоже тебе сообщили неверные сведения об июльском восстании, тем самым обманув и тебя, и всех ваших людей в Барнауле. Или, что ещё хуже, кто-то в вашей фракции большевиков пытается приписать себе чужие заслуги. Я же не зря тебе только что задавал вопрос: «Какое вообще отношение к июльскому восстанию имеют большевики?» Скажите, Семён Маркович и Яков Ефимович, откуда вы получили сведения о событиях произошедших в Петербурге?
— Неделю назад к нам приезжал товарищ из Московского комитета, — начал отвечать Яков Ефимович. — Я с ним знаком ещё с Августовской конференции социал-демократов в Вене. Он, с тремя одесскими товарищами, доставил нам много свежих партийных газет и рассказал, всем присутствующим на встрече, о восстании произошедшем в Петрограде. От него же мы все узнали, о запрете фракции большевиков, и о, начавшихся по всем губерниям, арестах наших товарищей.
 
— Похоже, что приезжавший к вам партийный товарищ из Москвы, сам ничего не знал о том, что в действительности произошло в Петербурге. Наслушался где-то различных слухов, а потом, рассказал вам наскоро придуманную историю, добавив для правдивости своих слов, несколько всем известных фактов. Вы же всё равно никак не смогли бы проверить, обманывает он вас или нет. А полуправда порой похуже всякой лжи будет.