Горчаков. Пенталогия (СИ)
Решил взять под крыло, чтобы защитить? Действительно нуждается в моей помощи? А — может — и то, и другое разом?
— Ну и видок у тебя. — Лена нервно хихикнула и втянула голову в плечи. — Ты что, задумал меня убить?
— Тебя?.. — пробормотал я. — Тебя — точно нет. Но ты правда молчи.
— Как рыба об лед! — Лена демонстративно прикрыла рот обеими руками. — Ты сам-то как… в порядке?
— Вроде да. — Я пожал плечами. — Хотя, конечно…
Я старался не подавать виду, но чего уж там — чувствовал именно то, что непременно должен был чувствовать на моем месте человек, вдруг узнавший, что не имеет никакого отношения к собственной семье.
И что брат Миша ему вовсе не брат, а дед — вовсе не дед.
Да с чего я вообще это взял?! Из-за одной фотографии, да еще и не самой четкой? Из-за поведения Багратиона, которое я в любом случае не смог бы объяснить?
Спокойно, Горчаков. Вдох, выдох — и никаких лишних телодвижений. Судьба подкинула очередную загадку. Не первую, не последнюю и, черт возьми, даже не самую важную из тех, что и так приходилось держать в голове. Даже если моя почтенная маменька лет этак семнадцать назад имела глупость не устоять перед обаянием одного светлейшего князя, это уж точно не повод дергаться.
Да и что я могу сделать? Явиться к Багратиону в кабинет и броситься на шею с криком «папа!»? Тайно попросить Бельскую сделать какую-нибудь экспертизу? Рассказать деду?.. Нет, уж точно не это. Со старика станется прибить меня на месте. Самое лучшее — просто присмотреться к тому, что будет дальше. И не нервничать. В конце концов, если уж подобная тайна каким-то чудом не вылезла столько лет — с чего бы ей вылезать теперь?
Я изо всех сил успокаивал себя, но вдруг понял, что при этом пытаюсь хотя бы примерно посчитать людей, которые видели нас с Багратионом вместе. А заодно — прикинуть, кто из них мог оказаться достаточно внимательным, любопытным, дотошным… и рискованным, чтобы начать задумываться о чем-то настолько неудобном для верховного жандарма Империи.
Да уж… Дела. Если все это не просто совпадение, фамилия семьи и авторитет самого Багратиона не смогут прикрывать меня вечно. И тогда…
— Я, пожалуй, пойду. — Я поднялся из-за стола. — Только не обижайся, ладно?
— Да куда уж тут, — вздохнула Лена. — Я… я понимаю. Наверное, это непросто.
Еще как. Одевался и шнуровал ботинки я в гробовой тишине. Пробормотал на прощанье что-то приторно-сладкое, попереминался с ноги на ногу в прихожей и, не дождавшись ответа, вышел за дверь. Лена так и не вышла проводить. То ли просто испугалась, то ли почему-то решила, что мне сейчас лучше побыть одному.
Пожалуй, так оно и было — по лестнице я спускался в несколько… смешанных чувствах. Какая-то часть меня упорно отказывалась верить, какая-то выискивала подтверждения — и, разумеется, находила. Третья готова была чуть ли не разреветься прямо здесь, на ступеньках. А четвертая стыдливо… радовалась?
Может быть. Ведь если так — мой отец вовсе не погиб в страшной аварии два года назад, а…
— Ох-ох-ох, паршивцы… Вот я вас!
Выходя из Лениной парадной на улицу, я едва не налетел на невысокого старичка, которому вздумалось покормить голубей во дворе — да еще и в опасной близости от двери. Я уже собрался было вежливо взять дедка за плечи, чтобы на всякий случай отодвинуть подальше…
И замер.
Нет, ничего яркого или запоминающегося в нем не было — ни тогда, ни сейчас. Та же несуразная одежда — пиджак с вытертыми локтями, видавшие виды брюки и сандалии на босу ногу. То же пенсне — два круглых и блеклых стеклышка на носу.
И тот же скрипучий голос, услышав который тут же замолкли даже дед с Багратионом.
— Прямо… вот сюда, представляете? — улыбнулся старичок, указывая на испачканный голубиным пометом рукав. — Птицы — чего с них взять? Божьи твари.
Почему-то все это… нет, не то, чтобы пугало — но казалось жутковатым. И в первую очередь оттого, что я не засек никаких эманаций Дара. Старикашка с его силищей должен был «фонить» за километр — а я не чувствовал. Вообще ничего.
Ноль, пустышка — и это при том, что мы стояли на расстоянии вытянутой руки!
— Добрый… доброе утро, — пробормотал я.
— Здравствуйте, Александр. — Старичок отошел чуть в сторону — видимо, чтобы мне не пришлось тесниться у двери. — Могу я спросить — не найдется ли у вас минутка-другая для пожилого человека?
Ага… Попробуй тут не найди.
— Разумеется. Сколько угодно, ваше… благородие.
— Никакое я не благородие, и не был никогда. Лишнее это все, юноша, наносное… — задумчиво проговорил старичок — и вдруг, спохватившись, протянул мне руку. — Дроздов, Василий Михайлович! Будем знакомы.
— Будем… — Я осторожно пожал тонкие сухие пальцы. — Очень приятно.
Дроздов… Не самая звучная фамилия. Разумеется, не редкая — и не факт, что дворянская. Впрочем, по его же собственным словам, Василий Михайлович никогда не носил ни титула, ни чина.
Его речь звучала странно — знакомые с детства фразы почему-то казались непривычными. Он говорил… нет, не с акцентом. Просто как-то иначе. Будто то ли всю жизнь прожил в провинции, то ли вовсе прибыл прямиком из тех времен, когда дед был моим ровесником — или того раньше.
Интересная личность — и непростая. Подобные Василию Михайловичу не разгуливают по дворам без причины. Ни в такое время, ни в любое другое.
— А я вот тут… птичек покормить зашел. — Василий Михайлович указал остатками батона на скамейку у стены. — Присядем, вы ведь не возражаете?.. Ноги у меня уже, знаете ли, не те.
Я послушно проследовал за древним Одаренным. Тот шагал не торопясь, не забывая при этом подманивать голубей белыми крошками. Бестолковые птицы суетились вокруг, хлопали крыльями, галдели, отбирая друг у друга лакомство, и лишь каким-то чудом не загадили нас обоих с головы до ног. Но моего спутника это, похоже, совершенно не смущало. Он раскидал остатки батона и, опустившись на лавку, достал из бездонного кармана еще один.
— Как самочувствие, Александр?
— Не жалуюсь, — проговорил я. — Чем обязан… таким вниманием?
— Любопытство, исключительно любопытство! — Василий Михайлович махнул рукой. — Княгиня Бельская справлялась о вашем здоровье — вот я и решил… проведать.
Ольга Михайловна? Целитель, буквально вытащившая меня с того света после аварии… а потом заявившая, что не имеет к моему чудесному спасению почти никакого отношения. Она просила рассказывать ей о любых странностях — но на робкие попытки начать разговор о загадочных изменениях личности отделалась медицинской байкой. Про того самого маркиза, который после сотрясения мозга вдруг воспылал почти противоестественной любовью к гусиному паштету.
— Так вы с ней… коллеги? — осторожно поинтересовался я.
— Коллеги?.. Можно и так сказать, можно и так. — Василий Михайлович заулыбался и снова принялся крошить голубям белый хлеб. — В сущности, мы ведь делаем одну работу. Только кому-то уготовано врачевать тело, а кому-то…
— Душу?
— Верно… Человеческие души, Александр, — кивнул Василий Михайлович. — Если уж возникает подобная необходимость.
— Что ж… — Я убрал ногу подальше от назойливых птиц. — С моей душой все в порядке.
— Вы уверены?
Глаза Василия Михайловича сверкнули за стеклышками пенсне задорными огоньками, и я вдруг понял, что он видит меня буквально насквозь. Без «просвечивания», без всякой магии способен заглянуть так глубоко, как не смог бы даже матерый менталист уровня Багратиона.
И рассмотреть то, что я тщательно скрывал — даже от себя самого.
— В конце концов, ваша душа, Александр… — задумчиво проложил Василий Михайлович. — Ваша душа не похожа на остальные. Кто знает, какой путь ей пришлось…
Да твою ж…
— Более чем, сударь, — холодно отозвался я. — Смею вас уверить — душой я настолько же здоров, насколько и телом. Можете передать княгине мои наилучшие…
— Непременно передам. — Василий Михайлович склонил голову. — Прошу — не сердитесь на меня, Александр. У меня и в мыслях не было желать вам дурного. И уж тем более считать душевнобольным… В конце концов, только человеку незаурядному под силу сделать то, что вы сделали… и что еще, вне всяких сомнений, сделаете.