Горчаков. Пенталогия (СИ)

Я вдруг с какой-то пронзительной отчетливостью понял, что ему осталось недолго. Нет, я всегда осознавал, что дед — как и все люди, даже наделенные самым могучим Даром — не вечен. Но его уход казался чем-то далеким, почти ненастоящим. Старший из Горчаковых уже не первый десяток лет жаловался на здоровье, понемногу подводила память — но воля и характер уж точно оставались прежними. Железными, твердыми — такими, что об них сломала бы зубы даже сама смерть.
А теперь передо мной сидел немощный старец с хриплым надтреснутым голосом. Не глыба, не древний утес, переживший столетия зимних бурь — а обычный человек, уязвимый и хрупкий. По мощи Дара дед превосходил нас всех троих вместе взятых, и даже сейчас я бы не продержался против него и пары мгновений.
Но его ударило то, от чего не спасет даже самый надежный и крепкий Щит.
— Как же так? — скрипуче повторил дед. — Почему?.. Зачем?
Миша не ответил. Только огляделся по сторонам, мазнул по мне пустым взглядом — и снова опустил голову. Так ничего и не сказал, хотя деваться ему было, в общем, уже некуда. Когда мы с Андреем Георгиевичем привезли его — на заднем сиденье, скрученного ремнями по рукам и ногам, как барана — родовое поместье уже опустело. Будто вымерло: дед выгнал всех, даже Арину Степановну, даже охрану на воротах — чтобы никто не видел Мишиного позора.
Чем бы ни закончился этот разговор, он касается только нашего рода.
— Молчишь? — снова заговорил дед. — Чего тебе не хватало, дурень?
Кое-какие соображения у меня имелись — хоть делиться ими я и не собирался. Не то, что Мишу можно было понять — но причины предать род у него были. Нелепые, неразумные, почти детские — и все-таки были. С самого детства он неизменно оказывался задвинут куда-то на задний план. Второй сын в семье, теряющийся на фоне блестящего старшего брата — Кости. Не наследник, служивый, да еще и не наделенный какими-то особыми дарованиями. И так средний во всем — а потом еще и лишенный любви матери, которая все свое тепло почему-то отдавала младшему, уродившемуся чуть ли не бездарем.
То есть — мне.
Стоит ли удивляться, что у Миши за годы накопилось достаточно обид, чтобы в его голове прочно укоренились нехорошие мысли. Но это уж точно не повод предавать собственную семью!
— Расскажи. — Я подался вперед. — Ты виноват, но еще не поздно что-то исправить, Миш. Мы видели документы, которые ты передавал ку…
— Молчал бы, — мрачно огрызнулся Миша. — Уж перед тобой-то я отчитываться не обязан.
— Отчитайся перед дедом. — Я пожал плечами. — В конце концов, от него зависит, что с тобой будет.
Миша злобно зыркнул на меня исподлобья — но так ничего и не сказал. Может, он и не самый сообразительный из Горчаковых, и все-таки дураком бы я его не назвал. Братец уже наверняка успел сообразить, что деваться ему некуда, но все равно держался на чистом упрямстве. И у меня не было никакого инструмента расколоть его. Во всяком случае — по хорошему.
Но у деда, конечно же, был.
— Ты ведь понимаешь, что у меня есть достаточно способов заставить тебя говорить? — Дед протяжно вздохнул. — И совершенно никакого желания пользоваться ни одним из них… Понимаешь?
Миша даже не пошевелился. То ли еще надеялся, что друзья-заговорщики явятся, чтобы его спасти… то ли за братцем имелись прегрешения, по сравнению с которыми предательство, убийство наследника рода и передача семейного достояния в чужие руки оказались бы просто цветочками.
А может, просто уперся — без особой причины, только чтобы не уступить ни мне, ни деду. Или проглотил язык…
Да какая, в общем, разница?
— Продолжаешь упорствовать? — проворчал дед. — Ну… дело твое. Подойди!
Я чуть не подпрыгнул. Не от резкого оклика — приказ дед отдал, почти не повышая голоса. Но при этом от него на мгновение так хлестнуло Даром, что я вдруг сам почувствовал желание подняться с дивана и встать перед главой рода. Проняло даже Андрея Георгиевича — он дернулся, уперся руками в подлокотники кресла… и, негромко крякнув, уселся обратно.
У Миши и вовсе не было никаких шансов: братца буквально сдернуло с дивана и протащило по полу. Похоже, он пытался сопротивляться, поэтому его движения чем-то напоминали шаг марионетки, попавшей в руки не слишком-то умелому кукловоду. Миша дергано и неловко приблизился к дедову креслу и, обмякнув, застыл.
 
На мгновение показалось, что он сейчас и вовсе упадет на колени — но нет, все-таки остался стоять, чуть покачиваясь из стороны в сторону.
Дед поднял руку, коснулся кончиками пальцев Мишиного лба и негромко прошептал что-то. Слов я так и не разобрал — зато почувствовал еще один выплеск магической энергии. Заметно послабее предыдущего, но сложный, прерывистый. Не плетение — скорее что-то похожее на сигнал. Вроде азбуки Морзе.
Миша отступил назад, развернулся и уселся обратно на свое место. На этот раз он двигался совсем иначе — размеренно, плавно… и заторможенно. Я успел увидеть его глаза — и в них уже не осталось ни отчаяния, ни злобы, ни страха. Только что-то похожее то ли на умиротворение, то ли на самую обычную сонливость.
— Что ты с ним сделал? — поинтересовался я.
— Приоритет. — Дед скосился на меня, на мгновение смолк — но все-таки уточнил: — Не совсем заклятье… и не совсем ритуал. Право главы рода призывать к ответу.
Я только хмыкнул — слов как-то не нашлось.
— Тебе тоже предстоит научится, — продолжил дед. — Это не совсем то же самое, что полноценная ломка разума. Конечно, не так надежно — но безопасно… почти. Во всяком случае, он точно не превратится в пускающего слюни идиота. И не сможет соврать.
— Вот как. — Я усмехнулся и откинулся на спинку дивана. — Со мной ты, помнится, не миндальничал.
— С тобой все было иначе, — отрезал дед. — Если бы я мог просто задать вопросы и получить ответы — так бы сделал… И поверь, Саша — я миндальничал.
Я молча пожал плечами. Если уж глава рода посчитал, что содержимое головы предателя более ценно, чем мое душевное здоровье — кто я такой, чтобы с ним спорить?
— Ты расскажешь все, что знаешь. — Дед посмотрел на Мишу тяжелым взглядом. — Ответишь на все вопросы и не станешь обманывать. И выполнишь все, что я пожелаю.
— Расскажу, — кивнул Миша. — Отвечу. Выполню.
На мгновение мне стало… нет, не жалко его — скорее просто страшно. Настолько бесцветно звучал Мишин голос. Из брата будто вынули разом и все эмоции, и позвоночник, и даже душу.
Пожалуй, даже хорошо, что дед потрошил мое сознание. Это было неприятно и больно — для обоих… Но все равно лучше, что ЭТО.
— Что находилось в чемодане, который ты передал курьеру?
— Документы, — сонно отозвался Миша. — Купчие на три угольных шахты под Нижнеудинском. Купчая на рудник в Высокогорске. Купчая на рудник…
— Все верно, — прошептал Андрей Георгиевич, наклоняясь вперед, ко мне. — Курьера взяли буквально за углом. Хорошо, что не успел передать — вот было бы дел…
— … Договор на внебиржевую сделку, продажа акций. — Миша продолжал монотонно бубнить, чуть покачиваясь взад-вперед. — Новороссийского общества железоделательного и рельсового производства — двадцать процентов. Московского товарищества Невского судостроительного и механического завода — пятнадцать процентов. Фабрики Липгарта…
— Хватит. — Дед склонил голову. — Почему ты отдавал все это?
— Мне велели.
— Кто велел?
На этот раз Миша ответил не сразу. Видимо, его сознание еще не полностью подчинилось деду и пыталось отстоять хоть что-то. Самое тайное — имена заговорщиков. Но Приоритет — верховное право главы Одаренного рода — оказался сильнее.
— Генерал Куракин, — проговорил Миша, — Григорий Павлович. Светлейший князь Юрий Станиславович Долгоруков… Штерн, Иван Карлович — по договору акции отходили к нему… Были еще люди… Их я не знаю.
Ничего нового… почти. Впрочем, я и так догадывался, что заговорщиков куда больше, чем уже не раз названная четверка — включая моего бестолкового братца. Генерал Куракин наверняка стал центральной фигурой, символом всей высокородной шайки…