Горчаков. Пенталогия (СИ)

Сорвусь вниз и переломаю все кости. Влечу башкой в чье-нибудь окно. Меня прибьет в полете копьем Миша. Врежусь ребрами в край… А, к черту!
Разбег, толчок, неожиданно короткий полет и-и-и… Есть!
Металл крыши врезалась в подошвы ботинок с такой силой, что я не удержался на ногах. Миша перемахнул не через обычный проход между домами, а через целую улицу. Метров в семь шириной… а может, и во все десять. Я последовал за ним, буквально пролетев по воздуху на высоте пятого этажа, кое-как поднялся — и побежал дальше, догоняя нерадивого братца.
Который уже никуда не спешил. Видимо, сообразил, что я погнался за ним в одиночку — или решил, что грузный и немолодой Андрей Георгиевич отстал по пути… и уж точно не отважился бы повторить наш головокружительный акробатический этюд. Миша оглянулся пару раз, замедлил шаг, снова оглянулся…
И, остановившись, развернулся ко мне.
— Ну, вот и все, крысеныш, — медленно проговорил он. — Конец тебе настал.
Наверное, я должен был почувствовать страх. Конечно, бывало и хуже. За последние полгода я мог умереть уже раз десять. Если бы меня не выдернули с того света мастерство княгини Бельской и внезапно пробудившийся родовой Дар. Если бы Воронцов умел как следует обращаться с дуэльным оружием. Если бы меня пристрелили, когда я чуть ли не в одиночку защищал дом его матери — или чуть позже, во время погони. Если бы поджидавший меня в доходном доме над трупом Кати Колычевой уголовник оказался чуть расторопнее. В конце концов, если бы я влетел под тот чертов грузовик каких-то пять-шесть часов назад, не успев затормозить и выкрутить руль.
Но мне еще не приходилось один на один драться с сильным Одаренным.
И драться насмерть — вряд ли Миша собирался щадить меня и бить вполсилы. Я успел заметить, как он складывает пальцы — не в безобидного Горыныча или Булаву, способную оглушить или отбросить. Не в Цеп, чтобы обмануть, подцепить за выставленный Щит и выиграть бой одним ударом. Даже не в Молот, чтобы опрокинуть меня, вколотить в металл крыши, переломать половину костей — но все-таки оставить в живых.
А в Копье. Непростое и могучее заклятье восьмого класса, созданное пробивать Щиты и даже самые прочные плетения — вроде Лат или Кирасы. Чтобы убивать одним ударом — точным и смертоносным, собирающим всю энергию Дара в узкий направленный пучок.
Чтобы остановить такое магией, пришлось бы потратить половину оставшегося резерва, и я просто скользнул в сторону, уклоняясь от свистнувшей в воздухе смерти. Ход не подвел — и вместо того, чтобы прошить меня насквозь, брошенное с полутора десятков шагов Копье лишь вспороло рукав на одежде и оцарапало локоть. По коже тут же заструилось что-то горячее, но я не обратил особого внимания.
Ерунда.
— Да когда же ты уже сдохнешь? — выдохнул Миша сквозь зубы, отводя назад плечо. — Паскуда мелкая!
На мгновения я испугался. Не очередного Копья, а той злобы, которую вдруг ощутил почти физически. В черных Мишиных глазах плескалось столько ненависти, что он спалил бы меня взглядом — если бы мог. Будто перед ним стоял не родной брат, а кровный враг рода, древний и могучий, которого следовало остановить любой ценой. Даже если для этого придется умереть. Теперь Мишу не сдерживало ни воспитание, ни воля деда, ни то, что называется семьей — ничего. Осталась только ярость, уже готовая сорваться в полет боевым заклятием.
И если он не собирается меня жалеть — то не буду и я.
— Прекрати! — Я метнул две Булавы, одну за другой. — Прекрати, или я тебя покалечу!
Шагнув вперед, я ударил снова. И снова. Три или четыре заклятья Миша принял на Щит, но пятое заставило его покачнуться и отступить — понемногу подходил к концу резерв, и теперь брату приходилось в буквальном смысле выжимать из себя соки, вытягивая энергию уже из собственного тела. Он побледнел, а тяжелое и шумное дыхание я слышал даже через разделявшее нас расстояние.
Но праздновать победу было еще рано. Миша не только отбивал мои выпады, но и яростно огрызался в ответ. Очередной Серп он бросил не в Щит, а мне под ноги, и железная крыша тут же прогнулась под нашим весом. Ободренный успехом, братец швырнул еще два. Он больше не пытался пробить меня силой — уже сообразил, что это у него не получится — и теперь решил просто сбросить меня вниз, на чердак.
 
Неплохой план. Но если уж так — свалимся вместе.
Я выпустил сразу два Серпа, вырезая железо по обеим сторонам от Миши, и он покачанулся, шагнул вперед, тщетно пытаясь нащупать уходящую из-под ног опору — и вдруг бросился прямо на меня.
И влепить ему Булаву прямо в беззащитный лоб мне все-таки не хватило духу. Я только кое-как выставил руку, и мы рухнули вниз, цепляясь друг за друга и круша ребрами какие-то чахлые перегородки и балки. В полете Миша успел заехать мне в бок тяжеленным кулачищем, но и я не остался в долгу: впечатал ему локоть то ли в подбородок, то ли в переносицу.
Когда мы, наконец, грохнулись на тоскливо хрустнувший пол чердака, я оказался сверху, но особого преимущество мне это не дало: Мишу без труда отшвырнул меня и, перекатившись, поднялся на ноги.
— Сдавайся! — прорычал я. — Неужели не видишь, что тебе не победить?
Ход и горячка боя понемногу сносили крышу и мне. И если еще минуту назад я в первую очередь думал, как бы не убить и не искалечить брата, то теперь моим главным желанием было свалить его.
Не обязательно живым.
Резерв одним махом обсох примерно вдвое, и из моей ладони с негромким то ли гулом, то ли шипением выросло полуметровое лезвие Кладенца. Миша из последних сил метнул чахлый Серп — но я просто отвел его в сторону свободной рукой. Заклятье разрубило где-то за спиной балку и, судя по звукам, еще пару голубей в придачу — а я шел вперед.
Щит у Миши все-таки был — но уже совсем слабенький и крохотный, закрывающий только верхнюю половину туловища. Я вскрыл его одним взмахом огненного лезвия и ударил снова. Изо всех сил, целясь в голову — и только в самый последний момент заставил себя распустить боевое плетение.
Мой кулак врезался Мише в лицо, опрокидывая его на пол. Подняться он уже не смог: не хватило сил даже двигаться. Схватка высосала братца до капли, и все что ему оставалось — только беспомощно бормотать, заливаясь кровью из разбитого носа.
— Сашка, послушай… Ты не понимаешь, я не…
— Да заткнись ты уже, — проворчал я, скручивая Мише руки за спиной поясным ремнем. — Деду будешь рассказывать.
  
Глава 27
 
— Как же так, Миша?
Молчание — долгое, тягучее, казавшееся чуть ли не бесконечным — прервал дед. Если честно, я ожидал чего-то… более внушительного. Вспышки Дара, от которой на старой усадьбе подпрыгнула бы крыша. Молний из глаз, яростного крика — да хотя бы уже привычного гулкого удара тростью об пол.
Ничего этого не было. Грозного деда будто подменили. Он сидел в своем кресле в гостиной, чуть сгорбившись, и даже не смотрел ни на брата, ни на нас с Андреем Георгиевичем. Просто уставился в пол, чуть покачивая головой, будто ему вдруг стало тяжело держать старческой шеей ее вес.
За те дни, которые мы не виделись, дед здорово похудел и осунулся. Когда-то он мог похвастаться богатырским сложением, и даже в девяносто с лишним лет все еще выглядел внушительно — а за последние пару-тройку недель будто уменьшился вдвое. Домашняя одежда висела на нем мешком, плечи опустились, а на шее добавилось морщин. Кожа у деда всегда была чуть смуглой — как у всех Горчаковых, разве что кроме Кости — а сейчас казалась пепельно-серой, неживой.
Но куда больше меня тревожила щетина. Неровная поросль на щеках деда явно насчитывала дней пять, не меньше. Раньше он себе такого не позволял: брился каждое утро, и непременно сам, неукоснительно соблюдая десятилетиями не менявшиеся привычки. Наверное, для него это было чем-то вроде чашки чая за час до завтрака или трубки натощак — ритуалом, отступать от которого допускалось только по особенным случаям.
Вроде этого. Дед старался не показывать виду, но последние полгода явно дались ему нелегко. Сначала авария, потом гибель Кости, заговор против рода — а теперь еще и это. Неудивительно, что старик сдал…