Живая вода. Советский рассказ 20-х годов

4
В каюте обрадованный Федотыч с гостями.
Помолодели ноги, и язык помолодел, игрив язык, как ветруга морской. Легкой танцующей походкой старого моряка боцман бегал по каюте вприпрыжку и метал на кон все, что нашлось в запасце. Не пожалел и японского коньяку бутылочку заветную, которая сдавна хранилась в походной кованой шкатулке.
— Раздевайтесь, гостечки желанные, раздевайтесь, милости просим…
Дружки стаскивали рванину.
— Скрипишь, говоришь?
— Ставь на радостях пьянки ведро.
Старик забутыливал и тралил закусками стол.
— Скриплю помалу… Раньше царю, теперь коммуне служить довелось. Чего ты станешь-будешь делать?.. Живешь, землю топчешь, ну, знач, и служи… Давненько не залетывали, соколики, давненько…
— Не вдруг.
— Сквозь продрались.
— Подсаживайся, братухи, клюйте… Корабли по сухой пути не плавают.
Ваньку с Мишкой ровно ветром качнуло:
— Нюхнем, нюхнем, почему не так, взбрызнем свиданьице.
— Пять годков, можно сказать…
Искрились стаканчики граненые, вываливались пересохшие языки: ну, давай…
— Ху-ху, — заржал Ванька и закрутил башкой, — завсегда у тебя Лука Федочч, была жадность к вину, так она и осталась.
И нет ничего в бутылке, а все трясешь, выжимаешь, еще капля не грохнет ли…
— И капле пропадать незачем… Ну, годки, держите… Бывайте здоровеньки… Дай вам бог лебединого веку, еще, может, вместе послужить придется…
Чокнулись,
уркнули,
крякнули.
— Мало… Тут на радостях ковшом хлестать в самый раз!
— Пока ладно. Счас кофею сварю. Где были, соколы?
— Ты спроси, где мы не были?
— Пиры пировали, дуван дуванили…
Кофей в кружки, старик в шепоток:
— На троицу подъявлялся тут Колька Галчонок, из-под Кронштадту чуть вырвался… По пьянке ухал, что вы с Махно ударяли?
— Боже упаси.
— Огонь в кулак, вонь по ветру.
Наверху языкнули две склянки. Невдалеке суденышко бодро отэхнулось: динь-нь-ом… динь-нь-ом… И еще бойким градом в лоток бухты зернисто посыпались дини-бомы. По палубе топоток-стукоток — команду выводили на справку, а по-солдатски сказать, на поверку.
— Бессонов?
— Есть!
— Лимасов?
— Есть!
— Кудряшов?
— Есть!
— Закроев?
— Есть!
— Яблочкин?
— Есть!
— Есть!
— Есть!
— Есть!
Гремела команда:
— Шапки на-деть! По своим местам бе-гом!
По палубе хлынул бег,
в парусиновую подвесную койку
укладывался корабль спать.
В Мишке сердце стукнуло,
в Ваньке сердце стукнуло,
враз стукнули мерзлые, отощалые
сердца.
— Кораблюха…
— Распиши, старик, как живете, чем дышите?
Подмоченный коньяком боцман морщился и вываливал новости:
— Живем весело, скучать недосуг. Работа одна отрада, одна утеха, а так ни на что не глядел бы… Назола, не жизнь… Моряков старых всего ничего осталось, как вихорем пораскидало.
На оторрвут… Все загребают в свои лапы эти камсалисты крупа…
Взгалдели:
— Ботай, чудило… Как же без нас-то?
— Мы в гвозде шляпка.
— То-то и оно, шляпки ноне не в почете.
Охнули,
ххакнули,
задермушились:
— Тузы, шестерки, винновы козыри…
— Старый моряк… Мы — девятый вал!
Мах рукой просмоленной, обугленной в солнечке.
— Девятый?.. А то идет десятый вал… Полундра! Все накроет, все захлестнет, партейная сила зубаста.
— Эдакого нагородишь…
— Силы — вагон, еще повоюем.
— Крышка, соколы, о прежнем времячке думать забудь.
Нонче куда ни повернись, в ячейку угодишь али в кружок…
И мне, старому дураку, кольцо в губу да в тарарам студию.
Чуть отыгрался. Ты, говорят, товарищ боцман, будешь вроде купца. Тьфу, мне ли в такие дела на старости лет…
— Ха-ха-ха, зашел Федочч!
— Дела-делишки…
— Бывалошно-то времячко любому сопляку припаял бы я неочередной наряд в галюн с рассеиваньем, а теперь — шалишь.
Как, да што, да на каком основании… Вызовет вахтенный какого-нибудь салагу, тот и начнет бубнить: «почему меня, а не другого? Это не так, да это не эдак…» Башку оторвать мало за такие разговорчики!
 
— Растурись, старик, огоньку бутылочку-другую, сосет…
Денежки у нас е, денежек подмолотили.
— Погазуем!
— Во вкус вошли?.. К фелынеру разя сунуться?
— Крой.
— Пистоны есть, на, держи!
Мишка выбросил на стол пучагу засаленных кредиток.
Горели, чадили сердца: бутылкой не зальешь, в море не утопишь… Куды тут… Широки сердца моряцкие, как баржи.
Убежал старик.
— Хха.
— Ххы.
— Во, как наши-то вырываются…
— Эдак.
Федотыч
с бутылками.
В стаканы разливал по-русски, всклень, через края расплескивал.
Рассказывал боцман такое:
— Осталось у нас после белых лодка с дыркой да челнок без дна… И наш корабушка по уши в воде торчал. Котлы были порваны, арматура снята, ржавчины на вершок, травой все проросло. Стук — приказ: «Товарищи, восстановить!» — «Есть!»
Какой разговор?.. Есть и отдирай. Взялись. Давай-давай! С чего взяться? Струменту нет, матерьялу нет, денег нет, хлеба мамалыжного цо полфунту в день… В трюмах вода, в рулевом вода, в кочегарке вода, клапаны порваны, отсеки разведены, ну, разруха на тыщу процентов… Качать воду надо. А как ее будешь качать, ежли турбины застонали? Удалые долго не думают, давай вручную мотать… паром. Гнали-гнали, гнали-гнали, глаза на лоб лезут. Стой, конвой! Приходим ватагой до начальника комиссара. «Вам паек?» — спрашивает он. «Паек…» — «Нет пайка, товарищи. Разруха, голод, красный ремонт, надо быть сознательными и так далее. Вот, говорит, вам махры по две осьмушки на рыло, а больше ничего сделать не могу. Скоро пришлют, говорит, из центра камсалистов на подмогу, а больше ничего сделать не могу». Закурили мы той самой махры, утерлись да и пошли.
Мишка с Ванькой слушали тяжело, тяжело рыгали, уперев глаза в пол.
Федотыч бегал по каюте, вязал слова в узлы:
— Разве ж когда вырывалось из моряцких рук хоть одно дело? Никогда сроду. По щепке склеили, по винту снесли, а сгрохали кораблюшку. Завод же опять помог, шибко помог.
Камса поддержала. Ребятишки, а старатели, цепки до дела, прокляты…
— Ты, что же, за лычком тянешься? — спросил Ванька.
— Лычко мне ни к чему, издыхать пора… И совсем тут не в лычке звук.
Подмокли,
рассолодели,
в руготне полоскались яро.
— Утята?
— Крупа, говоришь?
— Прямо сказать, пистоны. Никакого к тебе уваженья. Хозяевами себя чувствуют, хозяевами всего корабля, а может, и всей Расеи. Мы, гыт, принципияльно и категорически. Не подойди… Заглянул счас на полубак, там их полно. Кричат, ровно на пожаре. День в работе на ногах, ночью, глядишь, где бы отдохнуть, а они, сукины сыны, собранье за собраньем шпарют, ровно перебесились…
Старик помолчал, поморщился и добавил:
— Политика… И сколько она этого глупого народу перепортила, беды! Пей, ребятишки…
Мишка воткнул в старика тяжелый взгляд:
— Ах, Федочч, рыжа голова…
И Ванька посмотрел на старика быковато:
— Из старой команды остался кто?
— Есть, есть… Ефимка подлец, сигнальщик Лаврушка, шкипер Лексей Фонасич, коком все Алешка Костылев, да теперь, слышно, на берег его списывают за хорошие дела.
— Чем они дышат?
— Ефимка в ячейку подался, а эти вола валяют, дела не делают и от дела не бегают.
Боцман, по старой привычке, поймал горсть мух, выжал в стакан, долил горючим и уркнул одним духом.
На стрежне
заиграли сердца
блестко.