Живая вода. Советский рассказ 20-х годов
Из дымной дали, играя мускулами гребней, лениво катили запоздалые волны и усталыми крыльями бились В мол. Зачарованный ветровыми просторами, на горе дремал город, в заплатках черепиц и садов похожий на бродягу Пройди-Сеет…
В Ваньке сердце стукнуло.
В Мишке сердце стукнуло,
враз стукнули сердца.
— Вот он!.. Родной!
— Вира брашпиль!
Обрадовались, будто находке, кораблю своему.
Кованый,
стройный,
затянутый в оснастку —
сила
не корабль, игрушка, хоть в ухо вэдень.
Топали по зыбким деревянным мосткам… Топали, уговаривались.
— Бухай, да не рюхай.
— Не бойсь, моря не сожгем.
— Расспросы-допросы… Как да што? Партейные ли вы коммунисты? Лей в одно: так и так, мол, оно хошь и не гармонисты, а все-таки парни с добром. Нефть и уголь и золотые горы завоевали, сочувствуем хозяйственной разрухе и так далее.
— Не подморозим, сверетеним.
— Бултыхай: «служим за робу».
— Для них не жалко последнее из штанов вытряхнуть…
Замусоренная бухта круто дышала перегаром угля, ржавым железом и сливками нефти.
Синий вечер.
Кровью затекало закатное око. Качелилось море в темно-малиновых парусах.
У трапа волчок.
Шапка матросская,
под шапкой хрящ,
ряжка безусая,
лощ, прыщ,
стручок зеленый.
— Вам куда, товарищи?
— Как куда? — упер Мишка руки в боки. — Имеешь ли данные нас допрашивать?
— То есть, я хотел…
— Козонок.
— … — и Ванька шутя попытался вырвать у парня винтовку.
Тот зашипел, как гусь перед собаками, вскинул винтовку на изготовку и чуть испуганно:
— Чего надо?
Братки в рев:
— Ах ты, лярва!
— Мосол!..
— Моряк, смолено брюхо!.. Давно ли из лаптей вывалился?
— На! Коли! Бей!
И давай-давай гамить. От их ругани гляди-гляди мачты повалятся, трубы полопаются Завопил волчок:
— Вааааахтенныи!.. Товарищ вааа…
Подлетел вахтенный начальник:
— Есть!
Вахнач такой же сморчок: из-под шапки чуть знать, клеш ему хоть под горлом застегивай, на шее свистулька, цепочка медная, кортик по пяткам бьет.
— Кто тут авралит? Ваши документы.
— Почему такое, бога мать…
— Штык в горло, имеет ли данные?
* * *В это же время в боцманской каюте старик Федотыч мирно беседовал с выучениками машинной школы Закроевым и Игнатьевым. Завернули они к нему на деловую минутку да и застряли: любили старика, ласковее кутенка было сердце в нем.
Бойкими гляделами по стенам, по цветным картинкам.
— Товарищ боцман, а это што за музыка?
Гонял Федотыч иголку, бельишко латал, — зуд в руках, без дела минутки не посидит, — гонял боцман иголку и укачивался в зыбке воспоминаний.
— Это, хлопцы, англейский город Кулькута, в расчудесной Индии помещается… Город ничего, великолепный, только жалко, сляпан на деревенскую колодку: домов больших мало.
Оба-два:
— И чего торчим тут? Сорваться бы поскорее в дальнее…
— Расскажите нам, Лука Федотыч, что-нибудь из своих впечатлений.
Обметан быльем, глаз старика легок.
— Впечатлениями заниматься нам было не время… Неделю две треплет-треплет тебя, бывало, в море: моги-и-и-ила… Бьет и качает тебя море, как ветер птицу… Ну ж, дорвешься до сухой пути — пляши нога, маши рука, г-гу-ляй!.. Мокни, сердечушко, мокни в веселом весельице… Раздрайка-граздрайка, бабы-бабы…
Оба парня в думе, ровно в горячей пыли:
— Эх-ба…
— А волны там большие бывают?
Отложил боцман работу, плечо развернул, кремнистым глазом чиркнул по молодым лицам, перемазанным олеонафтом и жирной копотью.
— Дурни…
Помолчал, пожевал губами, строго и торжественно поднял руку.
— Окиян…
Обмяк старый боцман:
— Местечки там есть глыбиной на сотню верст… Можа, и больше, убедительно сказать не могу, сам не мерил, зйающие люди сказывали… Одно слово: окиян…
Молодые языки россыпью смеха, молодые языки бойки:
— Ого.
— Эге.
— Страны, народы… Интересно, комсомольцы у них теперь есть?
— Понятно, — подсказал Закроев. — Тянет ветер от нас, ну и там волну разводит…
Старик разохотился, свое высказывает:
— Этого не знаю и врать не хочу… А бабы вот у них е-е-есть… Прямо, надо сказать, проблинатические бабы: за милу душу уважут, так уважут — чуть уползешь. В наших некультурных краях ноги на нет стопчешь, а таких баб не сыщешь…
И год пройдет, и два пройдет, и пять годов пройдет, а она тебе, стерва, все медовым пряником рыгается…
От хорошей зависти зачесался Закроев, ровно его блохи закусали: сосунок, волос густой, огневой отлив — метелка проса спелого, по дубленому лицу сизый налет, в синеющих глазах полынь сизоперая. Пахло от Закроева загаром, полынью и казенными щами.
Наслушался парень, защемило в груди, разгорился:
— Хренова наша службишка… Сиди тут, как на цепи прикованный…
— Хуже каторги…
Старик на растопыренных клешнях разглядывал латки, выворотил подсиненные голодовкой губы:
— Не вешай, моряк, голову…
— Да мы ничего…
— Разве ж не понимаем, разруха. Ничего не во пишешь, разруха во всероссийском масштабе.
— Про берег думать забудь… О марухе, о свате, о брате, о матери родной — забудь… К кораблю льни, его, батюшку, холь…
Так-то, ребятушки, доживете и вы, все переглядите, перещупаете… А пока вникай и терпи. Служба, молодцы, ремесло сурьезное. Где и так ли, не так ли — молчок… И навернется горька солдатская слеза — в кулак ее да об штанину, только всего и разговору. Дисциплинка у вас форменная, это верно, да и то сказать, для вашей же пользы она: жир лишний выжмет, силой нальет.
Игнатьев сказал, ровно гвоздь в стенку вбил:
— Дисциплина нам нет ништо, с малых лет к ней приучены.
— Советские начальники ваше деликатное обращение уважают. Чуть што, счас с вами за ручку, в приятные разговоры пустятся, выкают… С матросом и вдруг за ручку, это дорогого стоит… Эх, коммунята вы, коммунята, ежли бы знали, сколько мы, старики, бою вынесли…
— И мы, Лука Федотыч, не из робких… И мы мяты, терты, на всех фронтах полыскались.
— Ну мы-ста, да мы-ста, лежачей корове на хвост наступили, герои, подумаешь! Говорено — слушайте, жевано — глотайте.
— Вари-говори.
— Послушать интересно.
— Д-да, так вот еще на памяти, дай бог не забыть, в ту Кулькуту, в индейскую землю, довелось мне плавать с капитаном Кречетовым. Ох и лют же был, пес, не тем будь помянут, беды. В те поры я еще марсовым летал. В работах лихой был матрос, а вот, поди ж ты, приключилось со мной раз событие: не успел с одного подчерку марса-фал отдать… Подозвал меня Кречетов и одним ударом, подлец, четыре зуба вышиб… Строгий был капитан, царство небесное… А то еще помню…
В дверь стучок.
В дверь вахнач.
— Лука Федотыч, на палубе безобразие.
— Лепортуй.
Вахнач доложил.
— Ежли пьяны, гнать их поганым помелом! — приказал боцман.
— Никак не уходят, вас требуют.
— Меня?
— Так точно.
— Кто бы такие?.. Пойти взглянуть…
На палубе свадьба галочья вроде.
Мишка в обиде, Ванька в обиде:
— Штык в горло…
— Собачья отрава… Ччырнадцать раз ранен.
И прочее такое.
Боцман баки огненные взбил и неторопливо грудью вперед:
— В каком смысле кричите?
Ванька зарадовался,
Мишка зарадовался:
— Федочч!..
— Родной!..
И старик узнал их. Заулыбался, ровно сынам своим.
По русскому обычаю поцеловались и раз, и другой, и третий.
— Баа… Ваньтяй… Бурилин…
— Жив, Федочч?.. А мы думали, сдох давно…
— Каким ветром вынесло?.. Ждал-ждал, все жданки поел.
Волчок с недовольным видом отшагнул, пропуская на корабль горластых гостей.