Колыбельная виски (ЛП)

Без сожалений.
Независимо от последствий, я не хочу сожалеть о том, что держалась от него подальше. Родственная душа, спутник жизни — это не имеет значения. Я хочу, чтобы мой первый шрам был от Ноя Грейсона.
  
27 
 
НОЙ
 
Грузовик Джона исчез, когда я вернулся с поля, но машина Ханны припаркована прямо под дубом. Сгустились сумерки, остудив душный воздух, и кузнечики застрекотали в высокой траве. Загружаю полупустые банки из-под краски в кузов своего грузовика, стягиваю с себя промокшую от пота рубашку и швыряю туда же. В комнате Ханны зажигается свет, привлекая мое внимание как раз в тот момент, когда она проходит мимо окна в одной майке и нижнем белье. Она пританцовывает в своей комнате, более беззаботная, чем я когда-либо её видел. Девушка стоит спиной к окну и покачивает бедрами из стороны в сторону, напоминая танцевальное движение Шакиры. Затем хватает нижнюю часть своей рубашки и начинает поднимать ее через голову, и хотя я чертовски уверен, что должен отвести взгляд, я этого не делаю. Конечно, возможно, это делает меня абсолютным придурком, но я спал рядом с ней почти неделю и ничего не делал, только целовал ее. Как бы ни старался, мой член не позволяет мне отвести взгляд от этого окна. Ханна снимает рубашку, затем замирает и медленно оглядывается через плечо. Прямо на меня.
Мое сердце колотилось о ребра, потому что как, черт возьми, я собираюсь выйти из этого, не звуча как полный извращенец? Она медленно поворачивается, демонстративно уронив рубашку на пол. И вот она стоит перед окном обнаженная до пояса, не сводя с меня взгляд.
Хватаюсь одной рукой за заднюю дверь своего грузовика, моя челюсть, без сомнения, отвисла. Ханна наклоняется ближе к окну, на её губах появляется робкая улыбка и машет мне, прежде чем задернуть занавеску.
Черт.
Черт!
Провожу рукой по лицу, прежде чем оглянуться на дорогу. Я понятия не имею, куда делся Джон, но точно знаю, что Ханна там без рубашки, а мой член тверже бетона. Поправив его в штанах, поднимаюсь по ступенькам на крыльцо и стучу в дверь. Слышу топот ног по ступенькам. Ручка поворачивается. Когда Ханна открывает дверь, на ней нет ничего, кроме голубых шортиков.
— Привет, — говорит она улыбаясь.
Я сглатываю, пытаясь оторвать взгляд от ее груди и посмотреть ей в лицо.
— Ну, это лучшее приветствие. — Прикусываю внутреннюю сторону щеки, когда вхожу внутрь, закрываю за собой дверь.
Обхватываю её лицо руками и нежно целую. Как только ее соски касаются моей обнаженной груди, я стону. Недели. Я хотел эту женщину уже несколько недель и не прикасался к ней. Я старался быть хорошим, старался делать все правильно, но, черт возьми, это больше, чем мужчина может вынести. Прикусываю зубами ее нижнюю губу.
— Черт возьми, Ханна. — Хватаю ее под колени и подхватываю на руки, неся вверх по лестнице, прямо в ее комнату.
Ногой захлопываю дверь, прежде чем уложить ее на кровать. Ее грудь вздымается, взгляд прикован ко мне. Скольжу руками по ее бокам к груди, прежде чем забраться на нее сверху. Она так хорошо чувствуется полуголой и подо мной. Ее кожа такая теплая и мягкая. Идеальная. Ханна заслуживает гораздо больше, чем я могу ей предложить, и я это знаю. Внутри меня разворачивается настоящая война с самим собой — что же мне делать?
— Я хочу тебя, — шепчет она, проводя пальцами по моей спине, словно читая мои мысли.
— Боже, я так сильно хочу тебя. С тех пор, как увидел, — выдыхаю я, наклоняясь и целуя ее грудь. — С тех пор, как я увидел тебя, я безумно хотел… — Медленно втягиваю сосок в рот, и она выгибается, откидывая голову на подушку. Тихий стон срывается с ее губ. — Тебя.
Ханна хватает мою руку и направляет между своих бедер.
— Прикоснись ко мне.
Мои внутренности сжимаются от волнения, когда скольжу пальцем под ее нижнее белье. Утыкаюсь лицом в изгиб ее шеи и стону от того, насколько она влажная.
— Боже.
Ханна накрывает мою руку своей и сжимает ее. Я ласкаю её клитор, упиваясь тихим ахами, раздающимися между глубокими вдохами. Единственный способ, которым могу описать этот звук — чертовски великолепный. В этом гораздо больше, чем сексуальное желание, это я и она. Нам обоим необходимо быть ближе, чувствовать друг друга. Я глубоко целую ее, неистово, как будто она воздух, в котором я нуждаюсь, чтобы пережить следующие пять минут. Ханна хватает меня за запястье, сильнее прижимая мою руку к себе, в то время как шепчет мое имя снова и снова, другая ее рука цепляется за меня.
 
— О, боже... — выдыхает она, вжимаясь в матрас.
Поднимаю взгляд. Ее щеки пылают, а на лице играет едва заметная улыбка.
Она тянется, чтобы расстегнуть пуговицу на моих джинсах, и как раз в тот момент, когда тянет молнию вниз, я слышу, как снаружи хлопает дверца машины. Мое сердце замирает на несколько ударов, прежде чем меня захлестывает адреналин.
— Дерьмо, — выпаливает Ханна, слезая с кровати и ныряя под окно, хватая свою рубашку. Быстро натягивает её и выглядывает в окно. — Вот дерьмо! — Она оборачивается ко мне с побледневшим лицом. — Хорошо, это… — Она проводит рукой по лицу. — Ты не... мне уже двадцать, но это мой папа и...
Притягиваю её к себе в объятия и быстро целую.
— Я позвоню тебе.
Затем выскакиваю из ее комнаты и мчусь по коридору. Я буквально перепрыгиваю через перила на первую площадку, затем несусь вниз по лестнице, через кухню и через заднюю дверь, поймав сетчатую дверь, прежде чем она громко хлопнет. Спешу к шлангу и поворачиваю кран, ополаскивая руки водой.
— Ты сегодня припозднился, Ной, — говорит Джон, выходя из-за угла дома.
— Только что закончил.
— Немного скипидара поможет стереть это, — говорит он, глядя на краску на моем предплечье.
— Да… Обязательно воспользуюсь этим. — Закрываю кран и опускаю шланг. — Увидимся в четверг?
— Да, милостью Божьей. — Джон улыбается, прежде чем поднимается на крыльцо и исчезает внутри.
Чувствую себя дерьмово из-за того, что дурачился с его дочерью в его доме. Эта девушка начала внушать мне мораль…
— Твою мать! — Бенджи рыгнул, прежде чем нагнуться и поднять мешок с фасолью. — Ты прорезал недостаточно широкую дыру, Грейсон.
Смотрю на гигантскую дыру, вырезанную в фанере моей самодельной доски для Корнхола (прим. Cornhole — игра, основным смыслом которой является точное попадание мешочком с сушёными бобами в отверстие на массивной деревянной плите).
— Ты, придурок, она огромная! На полдюйма шире, чем рекомендовано в статье Google.
— Может быть, её просто нужно украсить. — Бенджи перепрыгивает через забор во двор Старика.
— Что он делает? — спрашивает Тревор.
— Если бы я знал.
Бенджи смотрит на землю, поворачиваясь по кругу.
— Ищу аэрозольную краску.
— У него во дворе?
— Ты видел этот двор? Здесь полно всякого дерьма. — Он наклоняется и поднимает смятую банку из-под пива. — Это «Бад Лайт» образца восемьдесят четвертого года. И, — Бенджи хватает что-то еще, — ржавая банка кофе «Фолджерс», а еще... — Он пинает комок травы и вытаскивает грязный лифчик, который, похоже, подошел бы Долли Партон. — Наверное, старушки Дженкинс с какой-нибудь свингерской вечеринки в девяностых.
— Это отвратительно, — фыркаю я, скривив губы.
— Старушка Дженкинс была той ещё шлюшкой, — Тревор смеется. — Мой дед говорил о ней, когда впадал в маразм, и я имею в виду, что это было мерзко. Что-то о шаре предсказаний и «Спрайте».
 
— Это был не «Спрайт»! — Мы все подскакиваем, когда старик медленно выходит из-за одного из курятников. — Это были ириски «Меллер». В «Фокстроте» леди Дженкинс обычно звали Сластена. Этот джентльменский клуб научил девушек делать всевозможные трюки, которые заставляли краснеть от стыда «Ослиное шоу» в Тихуане.
— Что за «Ослиное шоу»? — Тревор хватает мешочек и швыряет в дырку в доске.