Иду на свет (СИ)

Они снова должны стоять, как когда-то, плечом к плечу.
Её мутит, есть не хочется совершенно, но если руки не занять — они будут откровенно дрожать, поэтому она пытается работать, чисто механически.
— Помочь чем-то? — углубившись в себя, Санта проворонила приближение Дани. Нарезавший перец нож выскочил из пальцев вместе с тем, как сама девушка вздрогнула.
Будто током ударило, хотя он просто сзади подошел. Положил на бедра руки, прижался…
— Нет, спасибо…
Когда Санта снова схватила нож, оглянулась, улыбнулась натянуто, смотрел на доску чуть хмуро.
Конечно, у него были вопросы. Конечно, она странно себя вела. Просто говорить не готова. Надо пережить, принять, потом…
— Всё нормально? — Данила переспросил, отрывая взгляд от доски, всматриваясь в повернутое к нему лицо. Попытался глаза поймать, но Санта не дала — свои опустила. Кивнула, потом снова на доску…
Как сторонний наблюдатель отметила, что зачем-то закусывает нижнюю губу и напрягается. Ждет, когда он отойдет…
А он — нет.
— По учебе всё сделала?
Задает новый вопрос. Получает в ответ новый лживый кивок, но видит только затылок. А ещё слышит частый стук ножа по доске.
— Сант…
Окликает чуть уставшим голосом и старается ее развернуть, сильнее сжимая бедра. Она же мотает головой и сопротивляется, ускоряя движения кистью…
— Ты не голодный, что ли? — спрашивает притворно легкомысленно, так же притворно улыбнувшись через плечо.
Мазнула взглядом по лицу, но тут же съехала.
И сама знала, что не голодный. А даже если да — куда больше голода его волнует нетипичное поведение. Просто сейчас её максимум — это расплакаться. Вылить на ни в чем не виноватого, ничего не подозревающего и ничего не способного сделать ушат своей шоковой боли. А зачем? Чтобы прочитать в его взгляде сожаление?
— Мне чая хватило бы…
Данила ответил честно. Спокойно, негромко. У Санты сердце сжалось.
Она снова отвернулась. Дорезала. Сделала шаг в сторону, чувствуя, что мужчина позволяет.
А потом сам прижимается бедром к столешнице и смотрит, как она двигается.
— Всё нормально, — хмурится в ответ на обращенное к нему заверение. Не верит. Правильно делает.
— Ты с матерью поругалась? — А потом предполагает абсолютно невпопад, пусть и вполне логично.
Заставляет Санту замереть. Её саму и сердце. Они в жизни не ругались почти ни разу. С Леной невозможно ругаться. Это она святая… Она светлая… Она не заслужила, чтобы так…
На глаза наворачиваются слезы, которые могут пролиться. Санта запрокидывает голову и смотрит в потолок, моргая…
— Сант… — Данила окликает, делает шаг к ней, а она выставляет в сторону руку.
— Лук, Дань. Не надо…
Врет сдавлено, привычно пытаясь проморгаться. Внутри адски больно. Снаружи — притворное спокойствие.
И только глаза — две дырки, через которые пытается плакать перепуганная душа. Но кто же ей даст…
— Посмотри на меня.
Данила вроде бы просит, но Санта хорошо его знает — голос не так спокоен, как мог бы быть.
Она несколько раз моргает, непроизвольно спину выпрямляет, собирается…
Исполняет просьбу. Смотрит. Только так, как хочет сама, — через стекло. Немного гордится собой — смогла. Видит, что Данила реагирует иначе — скулы напряжены.
Несколько секунд смотрит просто. Дышит так, что можно уловить движения грудной клетки. Потом закрывает глаза, выдыхает, трет лицо, снова вскидывает на неё.
— Опять? — и задает вопрос, понять смысл которого сходу у Санты не получается.
— Что «опять»? — она шепчет, а в ответ получает не веселую, но усмешку.
— Заход по кругу? Всё же хорошо было там. Почему так же хорошо тут быть не может? Что опять не так?
Данила задает череду вопросов, и пусть Санта понимает, что они, наверное, закономерны… Но на душе становится гадко… И говорить не хочется.
— Опять с жиру бешусь…
Но зачем-то хочется делать больнее себе же.
Санта произносит, Данила кривится. Это не тот ответ, который он хотел бы получить после дня подозрительной молчанки.
Но и в том, что сам сделал поспешные выводы, Санта не виновата.
 
Они оба не безгрешны. Он мог бы не колупать вот сейчас…
Хотя и она ведь могла поделиться…
Если бы не то, что на сковороде трещат овощи, на кухне было бы совсем тихо, а так…
Данила смотрел с сожалением и приглушенной злостью. Санта — неправдоподобно равнодушно, позволяя душе тонуть в болоте…
— Ладно… Захочешь поговорить — давай. Я понял, что сейчас не настроена. Ужинать не буду. На встречу съезжу.
Вот так стоять можно веками. Но это — неконструктивно. И сторону разума привычно принимает Данила.
Отталкивается от столешницы. Предупреждает, ответа не ждет. Разворачивается и идет из кухни.
Санта слушает, как обувается, берет ключи, открывает квартиру…
Смотрит, как на не выключенной сковороде, содержимое которой она отправит в мусор, подгорают ломтики, чувствуя себя одним из них.
Что же за манера такая?
Наверное, сейчас ей нужна его поддержка больше, чем когда-либо, а она сама его отталкивает.
  
Глава 26
 
— Алло…
— Привет, — голос Санту звучал тихо и превентивно извинительно. Только одно слово, а Данила там уже, кажется, знает, что будет дальше.
— Привет…
Отвечает на выдохе, после чело молчит. Ждет.
А Санта, которая всё это время смотрела на мозаичную плитку в одной из ванных отчего дома, жмурится. Собирается. Распахивает глаза.
— Я сегодня у мамы останусь.
И предупреждает, наперед зная, какой будет реакция.
Недолгая тишина, в которую Данила злится… И черт возьми, Санта его понимает даже… Но и себя тоже понимает.
— Почему? — короткий вопрос и ожидание её ответа. Дежурного. Отчасти бессмысленного, отчасти лживого.
— Хочу дома побыть…
Голос Санты — будто надломленный. Она сама это слышит. У неё в последнее время часто глаза на мокром месте и горло сжимается.
— Я думал, у нас общий дом…
А после его слов — сильнее.
Санта снова жмурится, злясь и испытывая острую-острую горечь. Перед глазами тьма. На душе пустота.
Она так и не объяснилась с Данилой, но как-то так получилось, что отдалилась.
Оказалось, она не умеет делиться болью, а её замкнутость его раздражает. В отношениях кризис. У Данилы много работы, она херит всё — учебу, возможности провести время вместе с ним, чтобы посвятить себя максимально маме.
Которая не просила об этом. По её взгляду видно даже — она это не одобряет, но всю ласку и тепло своего ребенка, которые тот находит, принимает. Особенно больно делая тем, что Санта может предположить, почему.
Чтобы если вдруг… С Сантой осталось как можно больше теплых моментов.
— Зачем ты перекручиваешь? — Санта задает вопрос без обвинения, слышит, что в ответ Данила усмехается.
— Я не перекручиваю, малыш. — После чего говорит грустно. Устало… — Ладно. Спокойной ночи.
Сам сворачивает разговор. Скидывает сам. Что будет делать дальше — Санта не знает. У самой в грудной клетке становится тесно. Плохо. Свободная рука тянется туда, кулак с силой вжимается. Это немного глушит ощущения, но эффект временный, давно известно.
* * *
После нескольких минут, которых хватило, чтобы взять себя в руки хотя бы внешне, Санта вышла из ванной, расправив плечи и надев на лицо улыбку.
Спустилась на первый этаж, замерла в дверях кухни. Вся она — телом и душой. Смотрела во все глаза, как мама копошится у кухонного стола, её не замечая.
Внешне она сейчас — абсолютно здоровый человек. Бодрый. Позитивный. А внутри — бомба с часовым механизмом.
Почувствовав дочкино приближение, а может услышав, как спускалась, Лена оглядывается, улыбается…
— Ужинаем? — спрашивает с надеждой получить сначала воодушевленный кивок, а потом пустую тарелку. Но у Санты беда с аппетитом. Часто тошнит и ничего не лезет. У Лены тоже. Они больше колупают, чем едят. Это неправильно, но непобедимо.