Достойны ли мы отцов и дедов (СИ)

На четвертом выходе они попали в засаду. Их группу направили через линию фронта в небольшую деревеньку Зарубино, находящуюся недалеко от Минского шоссе с заданием осуществлять наблюдение и по возможности проводить минирование. В поселке Марину и Маслова должен был встретить бывший колхозный счетовод Спесивый, не призванный в армию по инвалидности, и, выдавая разведчиков за своих родственников, разместить у себя. Но оказалось, что Спесивый был предателем и сам сдал комсомольцев немцам. Маслова и Ненашеву схватили в доме, при этом предатель все приговаривал: "Вы, главное, не сопротивляйтесь, не сопротивляйтесь, не гневите немцев, они культурная нация… Не сопротивляйтесь, а я вас пропиарю у бургомистра". Остальных членов группы попытались захватить в лесу, но после долгой перестрелки в поселок притащили тела пятерых фашистов, двух убитых диверсантов и раненого Мишу Борзова, которого немцы долго били прикладами, мстя за убитых солдат.
А потом были пытки. Это было даже не гестапо и ни СС, а простые армейцы, но и они умело издевались над пленными. Миша умер во время допроса, его не щадили, но ближе к утру приехал какой-то офицер в форме СС, что-то долго кричал, после чего им только уже эсэсовцы еще раз задали вопросы и, не добившись результата, бросили в сарай и до утра оставили в покое.
Утром их снова били, задавали вопросы, кричали, угрожали, пытаясь узнать, где находятся базы, где назначены встречи со связными, но, ничего не добившись, немцы облили их водой, смывая кровь, на некоторое время оставили в покое, пока для пленных готовили виселицы.
Снаружи слышались редкие выстрелы, команды, крики и детский плач. Прошло еще время, почти не ощущаемое в темном сарае. Марина пыталась что-то сказать Николаю, который где-то недалеко в темноте тихо выл от боли, но разбитые губы ее не слушались, и она выдавила из себя только шипение. Слезы текли по щекам, она понимала, что живыми отсюда они не выберутся и ей было до обидного жалко, что ее жизнь так быстро заканчивается и так мало успела сделать — обидно умирать в двадцать лет, когда кажется, что весь мир лежит у твоих ног.
Их вывели из сарая и повели на площадь перед сельсоветом. Впереди шкандыбал хромоногий Спесивый в потертом полушубке, нацепив на рукав белую повязку с какой-то надписью на немецком. Он величаво покрикивал на собранных женщин и детей, чтоб те расступились и дали провести "большевистскую сволочь".
— Расступись, бабы, дайте пройти! Сейчас коммуняк будем вешать!
Видимо, ему это доставляло неимоверное удовольствие, и он наслаждался тем всеобщим вниманием, в котором он буквально купался, наверно, в первый раз в своей невеселой жизни…
Их подвели к виселице, и Марина, даже находясь в таком состоянии, оставалась советской разведчицей и помимо воли оценивала количество противника. Немцев было всего человек тридцать на двух машинах "Опель-Блиц", на одной из которых тент был откинут и к раме оказался прикреплен пулемет, из которого солдат целился в толпу женщин и детей, собранных на казнь захваченных разведчиков. Офицер СС начал что-то зачитывать, но Марина его с трудом понимала, и до нее доносились отдельные фразы на ломаном русском языке: "бандиты, стреляющие в доблестных немецких солдат", "диверсанты, мешающие доблестной немецкой армии освобождать страну от большевистско-жидовского быдла".
Потом Колю подвели под виселицу, солдат накинул ему на шею петлю, затянул ее, а услужливый предатель повесил ему табличку с надписью "Бандит и террорист" и стал преданно, прямо как собачонка смотреть на высокомерного и лощеного офицера СС в ожидании команды. Тот, усмехнувшись и окинув взглядом собравшуюся толпу женщин и детей, человек так пятьдесят, величаво кивнул. Спесивый с какой-то злобой выбил из-под ног изуродованного комсомольца деревянный ящик и над площадью раздался всеобщий вздох и женский крик.
Марина, с трудом подняв голову, смотрела на это, вздрогнула, когда Коля задергался в конвульсиях, стиснула кулаки и стала молить Бога или другие высшие силы о мести. Ведь должен быть какой-то высший суд, который накажет этих зверей и их пособников.
 
Но никто не откликался на мольбы — теперь ее очередь. Конвоиры попытались ее подтянуть ко второй петле, но Марина, собрав последние силы, сама пошла к виселице. Только теперь она разглядела разложенные в ряд тела ее товарищей, погибших в бою, и жалела только об одном, что не успела подорвать себя гранатой, которую держала при себе как раз для такого случая, и не унесла за собой хоть пару фашистов.
Десять шагов ей дались с огромным трудом, но она помнила, как это расстояние прошел Маслов, и постаралась не опозорить его.
В толпе плакали женщины и дети, кто-то причитал:
— Какая молоденькая, что ж, вы, ироды, делаете!
Люди заволновались, и для острастки пулеметчик на машине дал поверх голов несколько очередей.
Ее поставили на ящик и накинули петлю, а услужливый Спесивый повесил ей на грудь такую же табличку, как и Маслову, и все это время шипел:
— Сука большевистская. Тварь красноперая, как я вас ненавижу…
Мозг, уже с трудом воспринимающий действительность, как-то отрешенно фиксировал его слова, сопоставляя, как совсем недавно этот человек, перед тем как передать в руки врага советских разведчиков, привечал их в своем доме и угощал салом и варенной в мундирах картошкой и постоянно лез к командиру группы со своими непрошеными советами.
Стоя на ящике, она подняла голову, смотря на затянутое тучами небо, сделала глубокий вдох, может быть последний в своей жизни, и улыбнулась. Может, какая-то высшая сила ей и не поможет, но за нее точно отомстят…
Где-то на задворках сознания она услышала нарастающий странный шум, но посчитала это галлюцинацией, но шум быстро превратился в грохот, пронесшийся над головой, хлестнув мощным потоком воздуха, подняв с земли облака снега. К ее удивлению, немцы в панике стали разбегаться, что-то крича и стреляя в воздух. Грохот в воздухе усиливался, и Марина явственно услышала стрельбу авиационных пушек, и невдалеке машина, на которой пулеметчик истерично стрелял в небо, превратилась в огненный шар.
Она так и стояла на ящике со связанными за спиной руками, с петлей на шее, боясь потерять над собой контроль, и улыбалась, а вокруг нее шел бой. В небе кружились две фантастические машины, выкрашенные в какой-то необычный бело-серый цвет, с блистающим диском наверху и методично расстреливали разбегающихся фашистов. Женщины и дети быстро сориентировались и просто разбежались по нешироким улочкам, и попрятались в близлежащих домах, а на улице кипел бой. На фоне рева двигателей летающих машин были слышны взрывы гранат и автоматные очереди.
Прошло не более пяти минут, а на площади уже деловито орудовали люди в белых маскировочных костюмах, в разгрузках, которые были только на вооружении ОСНАЗа НКВД, некоторые с новыми автоматами ППС, о которых им только рассказывали на курсах, а у других были вообще неизвестные системы, но в том, что это свои, она не сомневалась.
Опытные бойцы деловито добивали раненых, собирали оружие, боеприпасы, продукты. Их было немного, всего десять человек, но и этого хватило, чтоб быстро разгромить немецкий отряд и согнать на площадь шестерых пленных. В это время двое подбежали к виселице и быстро срезали веревки.
Снявший ее здоровяк осторожно подхватил изуродованное пытками тело на руки, отнес в сторону, где один из бойцов снимал с двух немцев шинели, которые разложил на земле. Марину аккуратно положили на импровизированное ложе. А она могла только плакать и смотреть на легендарных бойцов. В войсках давно ходили слухи про необычные отряды ОСНАЗа НКВД, которые на секретных летающих боевых машинах по ночам громят штабы немецких дивизий, уничтожают склады, мосты, технику и тут же улетают. Немцы их называют "ночными мясниками", вот она — легенда перед ней, но она плакала, потому что невдалеке лежали трупы ребят, которые не дожили. Теряя сознание, она только успела услышать: