Достойны ли мы отцов и дедов (СИ)

Самолет взревел и двинулся с места, стал разгоняться и через двадцать долгих секунд взлетел. За это время Мойзель, расстреляв диск пулемета, без сил лежал в траве и смотрел вверх на улетавший самолет. От потери крови он уже не ощущал тела и не почувствовал, как плечо пробила пуля: один из подбежавших солдат, со знаками различия полевой жандармерии, выстрелил в лежащего русского, который успел уничтожить четырех человек. Затем все внимание переключилось на улетающий самолет, вслед которому хлопали винтовки, но тот быстро скрылся за кромкой леса.
После бегства самолета внимание переключилось на все еще живого Мойзеля. Унтер-офицер с парабеллумом в руке, с искаженным от злости лицом склонился над ним, увидев, что тот еще жив, попытался поднять свое оружие и добить русского, но подбежавшие бойцы "Брандербурга" быстро взяли ситуацию под контроль, оттерев от руководителя операции солдат полевой жандармерии. Один из них, в камуфляже, наклонился к капитану, увидев, что тот еще жив, быстро приказал подчиненному, который исполнял обязанности медика, оказать помощь раненому.
Это вызвало взрыв неудовольствия, но решимость и, главное, количественный перевес "камуфлированных" сделали свое дело, и начался диалог. Тут и выяснилось, что самолет случайно увидел пилот почтового самолета и не преминул доложить руководству, а то отписалось полевой жандармерии, которое выслало группу на поиски. Тут как раз и стрельба, и группа беглецов в русской форме, вот и решили помочь…
Мойзель, все еще в сознании, слушал этот треп и в душе негодовал, что из-за такой глупости могла сорваться операция, курируемая высшим руководством военной разведки. Разговор немцев был прерван ревом и треском пулемета. Вокруг стоящих плотной группой людей заплясали фонтанчики пыли, и многие из них стали падать, раскидывая вокруг брызги крови. В небе мелькнул силуэт самолета со звездами на крыльях, он сделал еще заход, расстреливая из бортового пулемета разбегающихся по полю преследователей, затем развернулся и улетел на восток. За штурвалом, с лицом, застывшим с радостным оскалом, сидел Зенкович, который вернулся, мстя за погибшего капитана Николаенко, прикрывавшего их взлет…
Мойзель, на которого упало тело убитого санитара, сквозь шум в ушах от потери крови явственно слышал крик с пролетающего самолета: "Суки! За Николаенко!"
У него хватило сил засмеяться от нелепости и парадоксальности ситуации. Ну кто мог предполагать, что русский, у которого количество горючего в самолете с трудом хватит, чтоб долететь до линии фронта, вернется и устроит такую кровавую баню.
К нему приблизился лейтенант Хаген, командир группы. Он озабоченно спросил:
— Герр капитан, мы потеряли троих и еще трое ранены.
Чуть помолчав, он спросил.
— Что будем с этими делать?
И кивком показал на четверых солдат полевой жандармерии, молча стоявших возле своего унтер-офицера, который, получив пулю в голову, еще дрыгал ногами.
Мойзель что-то прошептал, но Хаген не услышал. Он наклонился и еще раз спросил:
— Не расслышал, повторите.
— Свидетелей не должно остаться.
— Понял.
Лейтенант сделал два шага, поднял русский пулемет, снял с него пустой диск, подобрал в траве полный, передернул затвор и навел ствол на солдат жандармерии. Один из них что-то успел крикнуть, когда над полем снова загрохотал русский пулемет, забирая жизни немецких солдат.
Мойзель, теряя сознание, думал: "Как странно, немцы меня пытались убить, а контуженый русский наоборот, пытался защитить и отомстить…"
 Глава 14 
Вопрос о моем отлете был уже решен, только пришлось встать в позу и в самый последний момент переиграть планы Судоплатова. Если честно, то вся их возня с заговорами, подставами и нападениями меня сильно стала напрягать, а мне, как любому нормальному человеку, очень хотелось домой. Да, такое вот желание, несмотря на то что нужно было возвращаться в мертвый мир, в радиоактивную и химическую помойку, но там меня ждали самые дорогие люди — жена и сын. А остальное все просто антураж.
 
Утром проверил, как в том же госпитале разместили Саньку, и полюбезничал с Вороновой, которая все равно подозрительно смотрела на мой камуфляж, разгрузку и черный берет с красной звездой, в которые я переоделся после знаменательных ночных приключений, наплевав на всю конспирацию. С другой стороны, чем чаще в войсках будет мелькать наша форма, тем меньше вероятность того, что в нештатной ситуации, когда появимся не в то время, не в том месте, получим пулю от своих же.
Судоплатов, загруженный заботами о поиске заговорщиков и подготовке моей отправки в район Борисполя, уже махнул рукой на такую конспирацию, выдал всем информацию, что это новая форма и экипировка войск специального назначения НКВД, но при этом так запугивал, что никто больше не хотел задавать никаких вопросов.
Пока была возможность, смотался в школу, где разместили моих бойцов, и, выяснив для себя пару интересующих вопросов, дав несколько распоряжений, укатил искать Судоплатова, чтоб скорректировать план переброски моей тушки в загребущие руки Светланы Оргуловой, благоверной супруги. То, что они бывают нежными и родными, ну это наше личное дело, но зато какой стимул рваться обратно — мотивировка железная.
Загруженный такими оптимистическими мыслями и планами, в предвкушении нелицеприятного разговора, я добрался до городского управления НКВД Севастополя и пошел искать Судоплатова, который, по моим данным, должен был быть где-то здесь, о чем говорили пара человек из его команды, вроде как случайно курящие возле входа, но при этом вооруженные автоматами.
К счастью, Павел Анатольевич как раз мчался целенаправленно мне навстречу, видимо, извещенный кем-то заранее, и мне не пришлось напрягать задерганного дежурного и рыскать по кабинетам. Но взглянув на него, на осунувшееся лицо, на мешки под глазами и растрепанные волосы, я как-то потерял боевой пыл. Мне стало жалко этого легендарного человека, поэтому просто поздоровался и попросил уделить несколько минут для корректировки совместных планов. Он кивнул, и мы пошли в кабинет Нефедова, который тот с превеликим удовольствием предоставил начальнику из Москвы.
Судоплатов сел за стол для совещаний, а не на хозяйское место, тем самым показывая мой немаленький статус, устало потер лоб, при этом еще больше взъерошив волосы. Зашедшему с нами охраннику он коротко бросил: "Чаю, обоим". Пока тот бегал исполнять, Павел Анатольевич очень домашним и таким обычным жестом почесал небритую щеку, что у меня на мгновение появилось ощущение, что я смотрю в зеркало на свое отражение. Но от мимолетной мысли меня отвлек резкий запах табака, и я волей-неволей стал осматривать кабинет.
Стандартный стол, затянутый зеленым сукном, на котором стояли монументальные письменные приборы, что говорило о некоторых личностных чертах хозяина кабинета. Шкаф с книгами, где на видном месте стояли обязательные для правительственного заведения труды Сталина, Ленина, Маркса. Большое зеленое растение в кадке приятно ласкало глаз необычной для октября зеленью, разросшееся, несмотря на то, что землю использовали иногда в качестве пепельницы, о чем говорили окурки, вдавленные по самые кончики. Обязательные фотографии Сталина и Берии висели на стене, за хозяйским стулом, показывая таким образом, что хозяин кабинета действует от лица великих людей. Что было примечательно, портрет Берии висел на два сантиметра ниже изображения Сталина, и, учитывая характер заведения, это было сделано не случайно. Стандартный сейф, даже не сейф, а несгораемый шкаф с мощными двойными стенками, пространство между которыми было заполнено песком, завершал картину рабочего кабинета — все просто, незамысловато и функционально.
Когда я рассматривал несгораемый шкаф, то на ум пришли воспоминания из своего довоенного прошлого, я не удержался и фыркнул. Судоплатов резко повернул голову и вопросительно уставился на меня.