Белый кролик, красный волк

— Прямо по коридору.
— Ну вот, тогда встретимся в туалете. Постучишь пять раз в первую кабинку.
Она смотрит на меня как на идиота.
— А ты как отсюда выберешься?
Я отрываю одну боковину от картонной упаковки, в которой лежал сэндвич. Складываю его пополам, потом еще раз и еще раз пополам. С каждой новой складкой сила, противодействующая моим пальцам, возводится в квадрат. Экспоненциальное оригами.
Я встаю и стучу в дверь, придвигая ногой пустой поднос. Ручка поворачивается, и я скромно отступаю в сторону.
— Доверься мне, — шепчу я ей, когда она проходит мимо. — Я учился у лучших.
Одиннадцать минут спустя мы с Ингрид сломя голову несемся по заброшенным подвальным коридорам мимо закрытой ставнями столовой («Не желаете пирожков по-шпионски?»), снова оказываемся в лабиринте и всего через несколько поворотов ныряем в старый грузовой лифт. Лифт поднимается со скрипом и лязгом, буквально вопя: «БЕГЛЕЦ! БЕГЛЕЦ ЗДЕСЬ! ЗАБИРАЙТЕ ЕГО СКОРЕЙ!» Но Ингрид совсем не волнуется.
— Кое-чего ты мне так и не объяснила, — говорю я. Она стоит ко мне спиной. Я наблюдаю, как она покачивается в такт движению лифта. — Почему? Почему тебя на три года приставили ко мне?
Она как будто удивлена вопросом.
— Пит, твоя мама — самая стратегически важная фигура в науке со времен Тьюринга. Сам подумай.
Сперва я озадачен, а потом вспоминаю слова Риты.
Ученый уровня Луизы Блэнкман… работает на того, кто лучше заплатит.
— Подстраховка. — Как только я говорю это вслух, все становится на свои места. — Ты наблюдала не за мной, а за мамой, следила за тем, чтобы она не предала вашу организацию. Вот только…
Я замолкаю.
Вот только зачем сближаться со мной, почему не пойти прямо к ней? Потому что, Пит, она стреляный воробей, давно вращающийся в мире шпионских тайн. От ее умудренного опытом взгляда такой трюк не укрылся бы. А я из шкуры вон лез, чтобы с кем-нибудь подружиться, хоть с кем-нибудь. Я был легкой добычей, ее точкой доступа.
Лифт со скрипом тормозит. Он выплевывает нас в гараж, принадлежащий, судя по всему, молодой семье. В одном углу валяется разлагающийся трехколесный велосипед из пластмассы, мумифицированный паутиной. Мое внимание привлекает бурая полоса на бетоне. Слишком красная для ржавчины. С ужасом я понимаю, что мы оказались там, куда привезли маму. Ингрид поднимает гаражную дверь, и помещение заливает медовый солнечный свет осеннего дня. Меня окатывает холодный воздух, и я глубоко вдыхаю. Прошло всего четыре часа с того момента, когда я в последний раз дышал свежим воздухом. А кажется, что прошли годы.
Свет разбит на квадраты и полосы беспорядочными строительными лесами над выходом. Ингрид выглядывает из-за реек.
— Здесь будет легче укрыться, — шепчет она.
Я встаю у нее за плечом и смотрю на самый обыкновенный дом напротив. Я думаю о метких стрелках за стеклами слуховых окон.
— Строительные леса разве не представляют для вас риска?
— Представляют, но иначе весь фальшивый фасад нашей секретной штаб-квартиры просядет и разрушится. Скажем спасибо дерьмовому фундаменту и мягкой лондонской глине.
— Действительно.
Ингрид только раз одолевают сомнения — на углу, возле разрисованного граффити почтового ящика. Она оглядывается, челка падает ей на глаза. Я узнаю эту позу: точно так же она горбится над раковиной, когда моет руки, сначала одну, потом другую, пока вода не становится красной.
Я думаю о миссиях, на которые ее посылали, о том, как ее поощрял довольный отец.
Повторение творит смысл. Повторите что-либо достаточное количество раз, и смысл станет клеткой, прутья которой можно сколько угодно трясти, и кричать, и никогда не сдвинуться с места.
Это моя семья.
Я прошу ее отказаться от этого. И я знаю, каково это.
В голове я слышу мерное механическое дыхание маминого аппарата. Я чувствую на груди ожоги электродов, и мне до тошноты тревожно оттого, что я бросаю ее с этими людьми; людьми, которых она считала коллегами и друзьями, а они оказались теми, кто готов охотиться за ее детьми и истязать их.
 
Она не могла знать, что они со мной сделают.
Ингрид достает из кармана телефон и бросает в канализационную решетку.
— Телефон могут отследить.
— Пойдем, — поторапливаю я и тяну ее за руку.
— Куда мы?
— Ну, поскольку все снайперы, которые находятся в распоряжении британской секретной разведки, сейчас охотятся за моей сестрой, я предлагаю предупредить ее. А что? Хочешь вместо этого купить мороженого?
«17-20-13», — думаю я. Твой ход, сестренка.
Мы уже бежим.
 РЕКУРСИЯ: 2 ГОДА И 9 МЕСЯЦЕВ НАЗАД 
Я бросился бежать.
До этого момента я просто шел быстрым шагом, держа спину прямо, пытаясь затолкать кислые рвотные массы обратно в себя, как зубную пасту в тюбик, и старательно делая вид, что не боюсь. Но теперь я сорвался на бег, и мои ноги застучали по линолеуму. За моей спиной ритм их шагов тоже сменился, ускорившись вместе со мной, как эхо, как моя неотступная аудиотень.
Я выскочил из математического блока в старое крыло, пронесся через обшитые деревянными панелями коридоры, мимо портретов бывших директоров. Я знал школу как свои пять пальцев, знал каждый эксплуатационный люк и заброшенную служебную лестницу.
В общем, я сам виноват в том, что оказался именно там, где оказался.
Передо мной возникла дверь. Я ударил по ней ногой, и цепь, которая сейчас чуть менее чем полностью состояла из ржавчины, поддалась. По моему лицу и плечам забарабанил дождь, прибивая волосы к затылку. Я вышел под ночное небо. Пол подо мной превратился в скользкий шифер, под крутым углом уходя вниз. Я заскользил, вытянул руки, удерживая равновесие, и ухватился за дымовую трубу из красного кирпича. Безжизненные деревья, черные и поникшие, тянулись к грозовому небу, и я стоял наравне с их макушками. Я едва различал, где кончается крыша и начинается пропасть.
Шаги преследователей стихли. На мгновение я испытал облегчение, решив, что они не последуют за мной, но потом что-то стукнулось о шифер за моей спиной.
На крыше вместе со мной стоял Бен Ригби. Я не оборачивался, но знал, что это он.
— Чего ты так боишься, Блэнкман? — спросил он, перекрикивая ветер.
Я не знал. Не знал сейчас и, возможно, никогда не узнаю. Черно-белая фотография Гёделя, темные голодные глаза, глядящие из-под толстых стекол, сменились маминой фотографией Рузвельта, усмехающегося мне с холодильника.
Нам нечего бояться, кроме самого страха.
Я чувствовал, как из глубины горла поднимается неизменная, тошнотворная паника. Я боялся того, что я боюсь того, что я боюсь того, что я боюсь того, что я боюсь того, что я боюсь того, что я боюсь того, что я боюсь… чертовы матрешки страха, и не было им ни конца ни края.
— Ч-ч-ч… — попытался выдавить я, но не смог закончить.
— Ну что? — не сдержался Ригби, и я буквально услышал, как в этот момент его терпение лопнуло.
— Чего ты от меня хочешь? — заскулил я.
Он надолго задумался, а потом сказал:
— Хочу, чтобы ты прыгнул.
Я оглянулся, и наши глаза встретились. И я увидел, как что-то изменилось в его лице, а возможно, было там всегда, но я только сейчас заметил. Он был напуган не меньше, чем я. Возможно, он боялся упасть, поскользнувшись на предательски скользком от дождя шифере. Но я думаю, что больше всего он боялся своих друзей, боялся потерять лицо и у всех на глазах упустить такой шанс: я здесь, с ним наедине, вокруг — ни преподавателей, ни родителей, которые могли бы его удержать.
Иногда детям нужно кого-нибудь ненавидеть.
Его выбор пал на меня.
— Прыгай! — сказал он, на этот раз громче.
Я помотал головой, но без особой уверенности. Я повернулся к клокочущему грозовому массиву. Продолжая цепляться пальцами за трубу, я немного подался вперед, и мои ступни скользнули чуть ближе к краю.