Белый кролик, красный волк

— Кэролин ЛеКлэр, заместитель директора. Она представилась тебе своим внешним именем, — она неопределенно машет рукой. — Сандра, Памела, Джессика…
— Рита? — восклицаю я, и крошки летят во все стороны. — Рита — гребаный заместитель директора?
— Папина правая рука, — подтверждает она натянутым голосом. — И судя по взгляду, которым она меня наградила, когда велела расспросить тебя об этом таинственном парне, думаю, она не верит ни единому твоему слову.
— Так почему бы тебе не прочитать ее мысли? — спрашиваю я. Поверить не могу, что говорю это как само собой разумеющееся, но я так окосел от сегодняшних сюрпризов, что больше не чувствую шока. — Ты ведь этим занимаешься?
— Я не умею читать чужие мысли, Питер, — она угрюмо смотрит на меня. — Только твои.
Воцаряется тишина, слышно только капающую трубу.
— Я зеркало, только очень мутное. Я чувствую чужие желания, страсти, эмоции. Но мне нужно досконально изучить человека, чтобы эти чувства выстроились в мысли. Ты…
Она останавливается и буквально не позволяет себе закончить фразу. Ее зубы впиваются в губу так сильно, что я удивляюсь отсутствию крови. Затем она добавляет:
— Ты не представляешь, как тебе повезло. Иметь в своей жизни человека, который так хорошо тебя знает.
— Я думал, что хорошо тебя знаю.
Ее лицо покрыто паутиной тени, но я все равно замечаю блеск слез в уголках ее глаз.
— Хотелось бы.
В помещениях у нас над головами стучат клавиши, и компьютерная мощь немыслимого для меня масштаба кипит и клокочет, подтачивая немногое оставшееся нам время. Я должен выбраться из этой гробницы с фанерными полками. Я должен найти Бел. Я должен сделать это сейчас…
И все же…
За человеческую мимику отвечают сорок две мышцы, и все сорок две в ее лице говорят мне, чтобы я сейчас не торопился.
Сердце колотится где-то в горле.
— Тогда расскажи, — прошу я.
— Что рассказать?
— Все: что с тобой случилось, как ты сюда попала.
Она смотрит на меня.
— Хочешь, чтобы я узнал тебя настоящую? — уговариваю я. — Тогда расскажи мне про нее. Только начни сначала.
Она смотрит на меня недоверчиво, но я помню этот взгляд: в нем читается и надежда. Так она смотрела, когда я рассказал ей об АРИА.
— Я не знаю начала, — говорит она медленно, неохотно, но, главное, она говорит. — Все началось еще до моего рождения. Но, насколько я сейчас понимаю, всем сотрудникам было отправлено электронное письмо следующего содержания: «Нужны добровольцы, ожидающие детей». В чем суть? Родители получали шанс резко повысить эмоциональный интеллект ребенка, вплоть до рождения полноценного эмпата.
Она иронически отвешивает поклон.
— Дай угадаю, — говорю я. — Глава британской разведки не смог упустить такую возможность?
— Не путай причины и следствия, Питер, — цыкает она. — Ты меня удивляешь. Думаешь, я такая, потому что мой папа — главный? Папа главный потому, что я — такая. Это шпионское гнездо. Двойные агенты на каждом шагу. Мы существуем, чтобы искать рычаги давления, которые можно использовать, чтобы подчинять волю людей. И все здесь полно неопределенности, пронизано сомнениями и догадками: знают ли они, что мы знаем, что они знают? — и прочая невеселая, тревожная дрянь. А потом появляется маленькая Ана, способная распознать ложь с расстояния в сто шагов, способная почувствовать самые искренние, темные, спрятанные за семью замками желания «клиента», просто находясь с ним в одной комнате…
Она умолкает, глядя мимо меня. Думаю, она даже не видит меня больше, поглощенная своими воспоминаниями, которые меняют ее прямо сейчас, пока она вспоминает.
— Я — самый ценный актив этой фирмы, и чуть ли не с того самого дня, как я впервые заговорила, папа взял меня в оборот.
Она закусывает щеку изнутри, словно хочет прожевать в ней дырку, с той же остервенелой интенсивностью, с которой моет руки.
— Я не смогу объяснить, каково мне было.
— А ты попробуй.
Она напрягается и подтягивает к себе ноги, как будто ждет удара.
 
— Я провела два дня, — выпаливает она, — наблюдая за террористами в Сеуле, и стала настолько одержима идеей объединения двух Корей, что готова была ради этого подорвать начальную школу. Потом меня отправили в Венесуэлу, и целую неделю я сходила с ума по каракасскому мальчику по вызову. Мне, кстати, тогда было двенадцать…
Ее взгляд скользит по мне, и у меня мурашки бегут по коже.
— Потом они и этого парня прижали, и любовь прошла, как не бывало. Вместо нее — жгучая, безумная ненависть к евреям во время бесконечного уик-энда на очередном объекте в Польше, потому что, как выяснилось, когда работаешь эмпатом на разведку, от тебя, как правило, требуется эмпатировать не самым приятным людям.
Она говорит тихо, чтобы охранник не подслушивал снаружи. Но в ее голосе звучит ярость.
— Я чувствовала себя щепкой во время урагана. Их потребности, их ярость и ненависть переполняли меня, швыряя меня из стороны в сторону. Я умоляла отца дать мне передышку, немного побыть одной, и в конце концов он уступил, но было уже поздно. Когда я вернулась в свою комнату и закрыла дверь, я ничего не почувствовала. Зеркало было пустым.
Я хотела найти себя, понять, что из себя представляю я, чего я хочу, когда я остаюсь собой, но это было все равно что хвататься за туман.
Ее частое дыхание щекочет мои веки, и я чувствую ее страх.
— А потом меня приставили к тебе. В течение трех лет я работала только с тобой. А ты горел так ярко, ярче всех, кого мне доводилось знать. Ты стал моим маяком в тумане. Вечерами я возвращалась домой, а твоя паника, твоя любовь к семье, твоя любовь к числам оставались во мне, и да, пусть среди этого всего преобладал страх, но, по крайней мере, это было кое-что, и это было похоже на… — Она замолкает, затем пожимает плечами. — А потом, когда я увидела тебя распростертым передо мной на столе, я просто… не смогла… Не смогла вот так взять и сломать тебя. Это было бы равносильно тому, чтобы сломать саму себя.
— И ты соврала.
— И я соврала.
— 23-17-11-54.
Она прижимает подбородок к груди, смотрит в пол и тихо смеется, хотя по ее щекам текут слезы.
— В любом случае все пошло коту под хвост, — фыркает она. — Мне нужно было несколько дней, чтобы подготовить тебя, но наверху сейчас все стоят на ушах — я никогда не видела ничего подобного. Я никогда не встречала твою маму, пока меня к тебе не приставили, но я слышала о ней. Она у нас большая шишка, да и вообще, когда свои попадают под удар, можно ожидать бурной реакции, но даже в этом случае… Мне дали меньше часа, чтобы расколоть тебя… К тому же у тебя была паника, и, значит, у меня тоже паника, и… блин, — вздыхает она. — Что же мне делать?
Папа взял меня в оборот.
Я быстро шевелю мозгами, пока она смотрит не на меня, а в пол. Нельзя заставлять ее чувствовать себя загнанной в угол. Иначе она решит не рисковать, вернется к тому, что ей известно лучше всего: к своей семье. Я бы так и поступил.
Дай ей выбор.
— Как я понимаю, — осторожно говорю я, — у тебя есть три варианта. Один, — я отгибаю указательный палец. — Сейчас ты пойдешь к Рите, ЛеКлэр, неважно, как ее зовут… и скажешь ей, что совершила ошибку. Неправильно прочла меня. Я тебя обманул. Скажешь ей то, что она хочешь слышать. Так ты сможешь вернуться к ним.
Прошу тебя, не возвращайся.
Она не двигается, сидит, опустив голову, и ничего не говорит.
— Два, — отгибаю другой палец. — Скажи им правду. Ты немного оступилась, но теперь снова в игре.
Но ведь это не так, я прав?
По-прежнему нет ответа.
— Три. — Третий палец. — Мы сбежим с тобой, прямо сейчас.
По-прежнему нет ответа…
…а потом:
— Как?
Ее еле слышно, но меня переполняет облегчение.
— Что?
— Как мы сбежим? Джек стоит прямо за дверью.
— Ну, тогда ты иди. Уведешь его с собой, отвяжешься от него, вернешься сюда и… на этом этаже есть туалеты?