Синтез (СИ)

18 ноября 46 года. Земля, Северный Атлантис, Ураниум-Сити
Выделенный образец лежал под двумя слоями защитного поля; на внутреннем дрожали зелёные блики. Светло-серый кубик спрессованного порошка было непросто разглядеть без увеличения, и выглядел он, к разочарованию Линкена, совершенно безобидным, но у Гедимина глаза вспыхивали золотым огнём, когда он смотрел на него.
— Два грамма семьсот пятьдесят девять миллиграммов, — определил Хольгер. — И ещё три микрограмма кислорода, если быть точным. Чистейшая окись ирренция, не более промилле примесей.
— Хорошо сделано, — Гедимин крепко сжал его руку. Химик усмехнулся.
— Благодари себя, атомщик. Твой механизм, твоя идея с урановой сферой.
— Это предложил Линкен, — качнул головой ремонтник.
Взрывник снова подошёл к защитному куполу, пощёлкал по нему пальцами, посмотрел на серый порошок и пожал плечами.
— И эта пыль может взорвать город? Когда оно внутри бомбы, в это проще поверить.
— Никто ещё не видел ирренциевой бомбы, — буркнул Хольгер. — Может, они чуть меньше кулака. Представь, выронишь такую из кармана…
Линкен ухмыльнулся.
— Надо разделить ирренций, — напомнил Гедимин. — Кто это сделает?
Сарматы переглянулись. Константин встал из-за стола и подошёл к защитному куполу.
— Кто бы это ни был, все остальные поднимутся на верхний ярус и накроются полем.
— Расстояние не поможет, — недовольно сощурился Гедимин. — Хватит запугивания. Это просто радиоактивный металл. Если никто не вызвался, работать буду я.
…«Повсюду сотни защитных полей,» — думал ремонтник, неотрывно глядя на большой полупрозрачный шар посреди лаборатории. До конца рабочего дня оставалось всего ничего, браться за серьёзную работу не имело смысла, — сармат отдыхал, ждал, когда прекратится жжение в глазах, а кожа приобретёт привычный белый цвет, и рассматривал образцы ирренция.
Их было практически не видно — Константин настоял, чтобы они «хранились правильно». Каждый образец поместили в запаянный свинцовый патрон, окружённый непрозрачным защитным полем, обновляющимся раз в час, и всё вместе убрали под купол. Занимались этим Хольгер и Константин; Гедимин увидел результат, вернувшись из хранилища.
— Если бы поле Сивертсена имело массу, защита наших образцов весила бы больше, чем они сами, — заметил вполголоса Хольгер, подойдя к Гедимину. Химик болезненно щурился — он тоже прошёл дезактивацию.
— Растворы кончились, — пробормотал Гедимин, посмотрев на покрасневшие глаза Хольгера. — Что теперь будем делать?
— Завезут новые, — усмехнулся химик. — Константин уже отправил заявку. Ну, как тебе наш ирренций?
Гедимин пожал плечами.
— Пока не знаю. Надо пробовать, — он кивнул на закрытый свинцовый контейнер под верстаком — туда после разделения веществ была ссыпана оставшаяся окись урана. — Закончу с этим — займусь ирренцием. Тебе нужна помощь с генератором?
— Справлюсь, — ответил Хольгер. — Разве что… Я покажу тебе утром мои наметки. Ты, как механик, оценишь их, и если будут нужны исправления…
За левым плечом Гедимина раздался тяжёлый вздох. Сармат не стал оборачиваться, только недовольно сощурился, — и так было понятно, что за спиной стоит Константин, и что он снова влезет в чужой разговор.
— Хольгер, тебе не приходило в голову проверить свои… наметки так, как это делают разумные существа, а не дикари? — спросил командир. — У нас целый информационный центр, а ты рассчитываешь на интуицию Гедимина.
— Гедимин не роняет турбины на сарматов, — криво усмехнулся Хольгер. — Его интуиции я доверяю больше.
19 ноября 46 года. Земля, Северный Атлантис, Ураниум-Сити
Нагрев шёл медленно; Гедимин в очередной раз проверил температуру, сместил теплоэлементы и вернулся на своё место, оставив печь под присмотром Линкена. Скучающий взрывник измерял длину стола шагами и пересматривал на экране смарта видео с ядерного полигона, но отойти и заняться чем-нибудь полезным отказывался.
— Никаких взрывов, ясно? — в третий раз напомнил ему Константин, с тревогой наблюдающий за сарматами.
 
— А взрывом было бы проще и быстрее, — пробормотал Линкен, оглядываясь на печь.
В дальнем углу лаборатории был установлен непрозрачный купол защитного поля, и что происходило за ним, Гедимин не видел. Барьер не пропускал ничего — ни света, ни звука. Сармат подавил досадливый вздох.
— Не терпится взять в руки ирренций? — Иджес ткнул Гедимина кулаком в плечо. — Было бы куда спешить!
— Это единственное осмысленное занятие в этой лаборатории, — отозвался сармат. «Хольгер сегодня закончит свой прибор,» — думал он. «Я завтра только начну работу. Эти трое к ирренцию боятся подойти. М-да, очень научный центр. Куда уж научнее…»
Нагрев пошёл быстрее, но до требуемой температуры было ещё далеко. Гедимин вспомнил о еле слышном дребезжании в кармане, которое услышал полчаса назад; тогда он не смог взять смарт — руки были заняты урановой смесью — но теперь можно было и проверить почту. «Герберт?» — сармат посмотрел на экран и едва заметно усмехнулся. «Так и есть.»
…«Совершенно верное замечание, коллега, и мне нечего вам возразить. Нелепый страх перед ирренцием нагнетается и поддерживается искусственно — здесь, в лаборатории Лоуренса, это очевидно последнему кирпичу в старой стене. Да, работа с этим веществом требует осторожности — и двое погибших десантников и два взорвавшихся реактора могли бы это подтвердить, если бы обрели речь. Никто не спорит, что техника безопасности необходима. Но формы, которые она принимает… Я постараюсь переслать вам один очень полезный состав. Он смягчит действие химикатов на кожу и слизистую. Средство старое и уже подзабытое, но в связи с ужесточением мер безопасности мне пришлось опробовать его на одном из лаборантов. Конечно, его не купали в дезактивирующем растворе, но испарения от непромытой униформы серьёзно ему повредили. Средство по-прежнему работает; перешлю при первой же возможности.
Что же касается причин нагнетания… У меня неприятное чувство, что из ирренция сооружают новое «сверхоружие», орудие всеобщего запугивания. Это было бы более чем неприятно для всех нас — и, я полагаю, для вас тоже. Я не хотел бы, чтобы мои исследования использовали для создания очередной бомбы — этого добра в мире и так хватает. Свойства ирренция располагают к именно такому его использованию, — крайняя токсичность и радиотоксичность, сверхпроникающее излучение заражающего действия, влияние на нервную систему… Но я надеюсь, что разум восторжествует.
Теперь я перейду к более приятной теме — к исследованиям «тяжёлых драгоценностей», как коллега Рохас называет новооткрытые элементы. У них обнаружены металлические свойства; вы верно подметили их сходство с золотом и серебром — наши радиохимики это подтверждают. Коллега Кейзи добился разрешения на переработку ирренциевого кристалла и получил несколько миллиграммов новых металлов. Более тяжёлый уже получил условное название «констиум» — по химической инертности он похож даже не на золото, а на инертные газы. Более лёгкий, к смущению и радости коллеги, был назван «кейзиумом». Сомневаюсь, что это войдёт в официальные издания именно в таком виде, но названия, даже временные, сильно упрощают работу.»
Гедимин задумчиво кивнул. «Констий и кейзий,» — повторил он про себя. «Кейзий. Если бы Майкл был жив, могли бы назвать в его честь.»
— Sata! — крикнул Линкен, повернувшись к сармату. Тот бросил рацию в карман и поднялся на ноги. Температурные датчики печи показывали именно то, что он ожидал увидеть, — пора было браться за работу.
Гедимин развернулся к Иджесу и Хольгеру и жестом позвал их к себе. Четверо сарматов собрались у печи. Лаборанты сунулись было к ним, но их оттеснили. Гедимин повернул рукоятки пресса так, чтобы всем было удобно подойти к ним. «Давление должно быть достаточным,» — он ещё раз прикинул про себя необходимое усилие. «Получится. Раньше получалось.»