Имперская жена (СИ)
Император жег меня взглядом. Он восседал в кресле, в окружении душных багровых портьер, рубиново-прозрачных от солнечных лучей. Секретарь стоял за стойкой по правую руку, готовый вести протокол аудиенции.
Я опустился на колено, склонил голову. Император медлил, не поднимал меня. Будто пытался догадаться, зачем я явился таким манером. Наконец, пробарабанил полированными ногтями по подлокотнику своего кресла:
— Поднимитесь, ваша светлость. И объяснитесь: что это за спектакль?
Я поднялся, вновь склонил голову:
— Да простит меня ваше величество, но я пришел умолять о милости.
Император подался вперед. Его морщинистое лицо исказила кислая гримаса. Он раздражен. Крепко раздражен.
— Сначала одолевает отец, настойчиво требуя аудиенций. Теперь сын. Но вы настырнее отца, Рэй Тенал.
Я похолодел:
— Мой отец был здесь?
Император поджал губы, вновь барабанил пальцами, выражая нервозность:
— Нет. Ему было отказано.
Я почувствовал облегчение. По крайней мере, отец не успел перейти дорогу и испортить все еще больше. Император сделал знак секретарю, и тот вышел, оставив нас наедине. Я вновь опустился на колено:
— Я прошу ваше величество признать и огласить мой брак. Как можно скорее.
Император онемел. Какое-то время сверлил меня взглядом, и тишину залы нарушал лишь дробный стук его пальцев по подлокотнику. А у меня внутри все заледенело.
— Вы в своем уме, Тенал? Что это за дерзость? И ради этой глупости вы утрудили нас?
Терять уже было нечего.
— Мой Император, моя законная супруга похищена. Поиски не дают результатов. Умоляю определить и обнародовать ее принадлежность к дому Тенал и подключить к поискам имперскую гвардию и имперские службы. Только так она обретет вес, с которым станут считаться. Помогите мне вернуть мою жену.
Трудно было понять, что именно выражало лицо его величества. Застыло непроницаемой маской, мертвым слепком. Наконец, Император разжал губы:
— Похищена? Обнародовать?
Казалось, второе его возмутило острее.
— Обнародовать? Вы забыли условия?
Я сглотнул:
— Я помню условия, ваше величество. Но брак заключен при свидетелях с вашего одобрения, занесен в реестр. По имперским законам я один могу инициировать его расторжение. Как и требовать оглашения. Это мое право. Я требую оглашения, ваше величество. Я умоляю об оглашении.
Император снова молчал. Нет, на исчезновение Сейи ему было плевать. Его заботило лишь то, что я шел против его воли.
— Вы потеряете все, что могли обрести.
Я опустил голову:
— Я принимаю это, ваше величество.
— Даже если ваша жена будет найдена.
— И это я принимаю.
Вновь молчание. Император сейчас смотрел на меня так же, как отец. Тот же взгляд, то же недоумение в глазах. Осталось лишь задать вопрос…
— Разве эта женщина дороже положения и моих милостей?
Я поднял голову, но промолчал. Отрицать я не хотел, разорвалось бы что-то внутри, но согласиться — открыто оскорбить Императора.
Он все понял. Снова жег меня взглядом, стиснул зубы:
— Вон!
— Ваше…
— …вон!
Мне оставалось лишь убраться. Без ответов и гарантий.
Кровь гудела в ушах, во рту пересохло. Я с трудом продирался сквозь толпу просителей, несмотря на то, что передо мной расступались, но ничего не видел. Наконец, свернул в галерею, в которой было не так многолюдно. Схватил с подноса стоящего раба стакан воды и опрокинул в горло. Стало немного легче, но теперь охватывало отчаяние — не на такой финал я надеялся.
Оставалась лишь одна зацепка — рабыня Сейи и этот чертов Перкан.
68
Я не сомневался, что к императорскому раздражению был причастен отец. Он не хотел, чтобы я был принят, чтобы просил о том, о чем посмел просить. Он знал, что сделать, чтобы заранее настроить Императора. Но не вышло. Как бы он все обставил? Вероятно, как и предполагал в самом начале — объявил, что моя жена попросту сбежала. И неоглашенный брак тут только на руку. Какое-то время позора и насмешек немногих посвященных, и рано или поздно Император бы смягчился под силой настойчивых уговоров. Он вспыльчив, нестабилен, капризен. Но внушаем. Теперь же Император едва ли меня простит — последуют действия. Вероятно, меня вышлют, но сейчас это не имело никакого значения.
Я вдруг понял, какую ошибку только что совершил. Фатальную. Внутри сковало холодом, бросило жаром в лицо. До испарины. Прежде я должен был идти к де Во. Я должен был действовать аккуратнее. Даже если бы я не заручился его поддержкой, ничто не помешало бы мне сделать то, что сделал. Но я никак не ожидал такого исхода. Я забыл об осторожности. И уже ничего не исправить — бессмысленно сию же минуту разворачивать корвет. Де Во уже обо всем осведомлен. Бесспорно.
Я запрокинул голову, опуская на спинку сиденья, с силой прочесал волосы пальцами. Я потерял почти целый день. Чувствовал лишь бесконечную усталость и опустошение.
Брастин не мог меня ничем порадовать — все оставалось без изменений. Рабыня молчала, даже несмотря на угрозы и побои. Будто отупела до крайности. Лишь снова и снова спрашивала, не отыскали ли госпожу. История с этим рабом, как минимум, заслуживала внимания. На первый взгляд, глупая и незначительная, но что-то меня настораживало. А может я просто не понимал, за что еще ухватиться. Но как заставить ее говорить? Даже Брастин подтверждал, что не видел рабыни упрямее. Остался, пожалуй, единственный рычаг, но я боялся напророчить беду. Я становился суеверным, как женщина. И эти чертовы луны!
Я велел привести рабыню в кабинет. Зареванная, дрожащая, с тупым непонимающим взглядом. Она бухнулась на колени, сжалась, опустила голову. Пятнистые плечи конвульсивно подрагивали с какой-то нездоровой размеренностью. Это был жест бессилия, а не поклонения
Я смотрел на нее сверху вниз:
— Отвечай, кто такой Перкан?
Она подняла голову. В черных глазах на мгновение отразилась паника, но уже через мгновение сменилась апатией.
— Я не знаю, мой господин.
— Ты лжешь.
Она упрямо молчала, а я никак не мог понять, что это: какая-то странная расчетливость или же непроходимая глупость? Но что в ее положении можно было рассчитать? Сейя говорила, что она влюблена в этого раба. Неужели рабыня настолько защищала его, что готова была подставить и себя, и свою госпожу? Какая идиотка!
Я повторил вопрос:
— Кто такой Перкан?
Глаза верийки забегали. Она будто что-то пыталась вспомнить, либо лихорадочно выдумать. Наконец, опустила голову:
— Кажется, так звали одного из рабов господина Мателлина.
Я кивнул — уже что-то.
— Что связывает тебя и этого раба?
Она нервно замотала головой:
— Ничего. Клянусь, мой господин, ничего.
Брастин не преувеличивал. Рабыня оказалась до крайности лживой и упрямой. Она отрицала все, что только возможно, твердила одно и то же, но я так и не мог понять, почему. Я видел темные пятна на ее руках, след от хлыста на лодыжках. Но она отрицала. Даже после побоев. Все отрицала. И начни я ее прямо здесь резать на части — так и продолжит отпираться. Знала ли Сейя, какова на самом деле ее обожаемая рабыня? Едва ли. Моя жена слишком хороша, чтобы искать в ней подобное. Но ведь за что-то она сослала ее в тотус? При всей любви, при всей привязанности. И даже не виделась с ней несколько дней до своего исчезновения. И что-то упорно мне подсказывало, что все это звенья одной цепи. Чертова рабыня…
Я снова и снова задавал вопросы и снова и снова получал лживые одинаковые ответы. Рабыня отрицала все.
Я опустился рядом с ней, обхватил подбородок, заставляя смотреть в лицо. Какое-то время молчал, до тех пор, пока у нее не забегали глаза.
— Ты виновна в смерти своей госпожи, Индат. И тебе с этим жить до тех пор, пока я не изберу для тебя наказание. А я не стану торопиться. Ты погубила ее. Предала. Ты отреклась от своей госпожи, Индат.