Лето выбора (СИ)
Бензин?
А вы конский пот нюхали? Так не поленитесь, прогуляйтесь до ипподрома. Лошади пахнут не розами и какают, простите, не бабочками. Но - картинка должна быть. И придется терпеть лошадь.
Сей очаровательный конек по кличке 'Бегемот', сейчас стоял рядом. Спокойно стоял, смирно. Повезло - нашелся флегматичный и здоровый конь, который готов был терпеть такого наездника, как Яна. Ну и без выкрутасов, что немаловажно.
- Ваше...
- Государыня, торы и жомы, сэкономим наше время.
Репортеры заулыбались. Императрицу они вообще полюбили. Не то, чтобы Яна уважала прессу, скорее, знала, как с ней обращаться.
Прессу надо прикармливать сенсациями, иногда добавляя к ним пару золотых, и чесать за ушком.
Не всегда и не везде. Но местную прессу - обязательно. Она не разбежалась, не залезла под кровать и не затаилась. Местные репортеры вполне серьезно стараются донести до своих читателей хоть какие-то известия. Есть за что уважать.
Яна и Черчилля уважала, кстати. Англию не любила, но сэра Уинстона ценила. Он, видите ли, во времена оны, отправился на Кубу, а потом и на англо-бурскую войну военным корреспондентом. Туда, где стреляли, убивали, пытали пленных... и он мог в любой момент оказаться в числе погибших.
Но поехал же!
И лез во все бочки затычкой. И писал...
Это вам не трусы очередной звездюлины описывать. И не на гей-парадах интервью брать... хотя последнего Яна бы тоже опасалась. Сходишь так одного цвета, вернешься другого.
В Русине звездюлин пока не было. И гей-парадов тоже. Так что писали бедные репортеры о войне. Врали, конечно, но не сильно. Когда война вокруг тебя, сильно и не соврешь. А когда критику наводят не через интернет и комментариями, а при личной встрече, да сапогом в зубы, тем более поосторожничаешь. Подумаешь, и что писать, и о ком писать.
Бывали случаи.
Репортеров на дуэль не вызывают, но коллизии бывают самые разные. И использовать репортера вместо зайца в охоте на, собственно, зайца, и немножко его перепутать с боксерской грушей...
Бывало.
Потому в Русине соблюдался паритет. Пресса не сильно наглела и была цела-здорова. Не акулы пера, скорее - воспитанные и вежливые пираньи местного разлива.
Поэтому с местной прессой женщина общалась достаточно корректно и радушно. Не цедя слова 'через губу', не давя высокомерием и не сверкая титулами. А могла бы...
Репортеры это оценили, и писали о Яне в самом положительном ключе. Да и сложно было написать иначе. Яна не делала ничего плохого. Она работала с бумагами, взяв на себя часть административных хлопот, она прогуливалась по городу, ходила в храмы, выслушивала людей, старалась помочь...
- Государыня, не проще ли будет остаться в Ирольске, а потом поехать вслед за войском? - уточнил один из репортеров.
Алексей, - припомнила его имя Яна. И отрицательно качнула головой.
- Жом Алексей, я императрица Русины. Отец предал мне эту тяжелую ношу. И я обязана. Обязана выдержать. Хотя бы то, что выдерживают мои солдаты. Те люди, которым приходится намного тяжелее, чем мне. Которые прошли по дорогам Русины, которые стреляли в противника, которые защищали и продолжают защищать даже не меня - свою родину. Разве я могу ответить им неуважением? Остаться в стороне? Я постараюсь не мешать генералу Валежному, но сделаю все, что смогу. Даже немного больше.
- Государыня, вы согласны на переговоры с Освобожденцами?
- Чтобы сохранить даже одну человеческую жизнь, я соглашусь на переговоры даже с гигантским слизнем.
Репортеры от души посмеялись над сравнением.
- Что будет, если они не согласятся на переговоры?
- Штурм, - просто сказала Яна. И развила тему. - Кровь, боль, отчаяние и горе сотен тысяч женщин. Ради тех, кто живет под этим небом, я надеюсь, что Пламенный согласится на переговоры.
- Государыня, выбрана ли кандидатура императора?
- Пока еще нет.
- Но возможно...
Яна покачала головой.
- Я с радостью выйду замуж. Но только за человека, которому можно доверить судьбу Русины. И никак иначе.
- Государыня, как вы сможете определить такого человека?
Яна улыбнулась. Была, была у нее мысль. Вот всех освобожденцев подряд она не знала, а Тигру можно было доверить судьбу Русины. Опять же, она помрет вскоре после брака и за подставу ей ничего не будет. Вот ведь... в чем угодно можно найти свои плюсы.
- Это будет человек, которому страна дороже собственных амбиций. И никак иначе.
- А любовь, ваше...
- Она у нас будет. К Русине. Общая.
Яна улыбалась. Отвечала на вопросы, шутила, потом заиграла труба, и она шагнула вперед. К Валежному.
Ему - говорить.
Ей - быть рядом. Быть символом. Это правильно. Это лучшее, что она может сделать здесь и сейчас.
- Солдаты! Братья мои! Сегодня мы выступаем...
Валежный говорил хорошие и правильные слова. О том, что враг будет разбит, что победа будет за ними, что они справятся - ради Русины, что им надо сделать еще одно, последнее усилие...
Яна слушала, и ей хотелось плакать.
Пафос?
В том-то и дело, что не пафос! Если политик, который в двадцать первом веке произносит речи о свободе и равенстве, выглядит смешным и нелепым, назойливым и напыщенным, то Валежный не просто говорит.
Он верит в свои слова.
Он за них готов жизнью ответить. А возможно, и ответит.
Почему такие люди перевелись в ее времени? Когда все свернуло не в ту сторону? Когда при слове: 'честь' начали презрительно улыбаться, возводя во главу угла личную выгоду?
Когда?
Что можно сделать, чтобы этого не произошло в Русине?
Яна стояла, и не замечала, что из ее глаз катятся слезы.
Сами по себе, неконтролируемо, рефлекс такой, или пыль попала... заметили журналисты. Заметили солдаты. Но все промолчали.
Запела труба. Яна взлетела в седло (каждый день тренировалась) и направила коня к выезду из города.
Она не прочитает хвалебных статей. Не узнает, что о ней будут говорить. Ей это неважно. Она едет умирать. И должна сделать это, как символ.
Не только для Русины.
Георгий должен гордиться своей матерью. Чтобы когда-нибудь понять ее и простить...
Слезы все текли и текли. И Яна не вытирала их.
Ветер в лицо, пыль... понятно же! Сами высохнут...
Ида, Свободные герцогства.
Что такое монета, Гошка знал хорошо. Что ж он - несмышлена трехлетняя, что ли? И что такое деньги, и как их зарабатывают, и что сколько стоит, и даже, как торговаться - все он знал и все умел.
Правда, не понимал, зачем оно ему нужно? У него все есть. Даже на сладости тетя Ида денег дает. То есть они просто лежат в шкатулке, бери - не хочу.
Его ни в чем не ограничивают.
Они с Идой везде ходят, они в госпитале помогают, и Потапа уже допустили к перевязкам. Потом, правда, отстранили. Говорят, рука у него тяжеловата. Но если где что вынести, принести, перевернуть, подтянуть - только его и зовут.
А вот у Гошки руки хорошие. Ему даже уколы уже делать доверяют.
Говорят, и не чувствуется ничего. Как комарик укусил.
Мальчику было интересно. Крови он не боялся, отвращения не испытывал... ну и просто - любопытно! Жом Станислав говорит, что скоро его можно будет и на операции брать. Пока ассистировать, убрать, принести, но это для начала. А как подрастет чуточку, ему и инструмент подавать, и швы накладывать доверят!
Интересно же!
Безумно интересно!
Но ведь жизнь не состоит из одной работы! И погулять хочется, и по улицам пошататься. Но тут-то и возникают проблемы. Герцогства... хоть и не война, но все же детям лучше не ходить одним. Топыч - дело другое. С ним можно, он почти взрослый. Но тут еще одна беда.
Топыч не знает местного языка. Поэтому объясняться приходится Гошке, а его не все слушают. Остается играть в парке рядом с домом. Через одну улицу от дома.
Сюда ходят дети с гувернантками, здесь прогуливаются почтенные граждане, здесь... нет. Вот парочки здесь не встречаются. Это не свидание получается, а сплошное издевательство.