Царь нигилистов (СИ)

Но нет, у льва морда другая, и крылья, вроде, лишние.
— Грифон? — спросил он у Китти.
Та радостно закивала, а Иван Васильевич заулыбался.
Почему грифон? Если они имеют в виду, что это дворец русского императора, то двуглавый орел должен быть. Разве нет?
Если бы Саша был знатным заклепочником, он бы давно разоблачил эту банду реконструкторов. Наверняка ведь где-то прокололись!
Но заклепочником он не был, вообще никаким. А ролевик — не реконструктор. Тем более, бывший ролевик.
Наконец, ему подали бульон, который даже не совсем остыл. Он был наваристым, прозрачным как слеза и даже с приличным куском курицы. Правда без пряностей, что представляло из себя некоторый облом. Саша всегда любил пищу поострее.
Ладно! У чеснока, конечно, запах не придворный.
— Супер! — сказал Саша, полностью опорожнив тарелку. — Я бы, конечно, добавил перца, чеснока и укропа, но все равно отлично. Вы меня просто спасаете!
И правда голова почти прекратила свою карусель и встала на место. Чего нельзя сказать о мозгах.
Потому что он услышал свой голос. Точнее почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы понять, что с голосом что-то не так: он был совершенно мальчишеским, едва начавшим ломаться.
Искажение восприятия? Как при ковиде, когда клубника может иметь вкус бумаги и пахнуть, как деготь? Есть болезни при которых искажается слух?
— Иван Васильевич, а что со мной было? — спросил он.
Врач махнул рукой слуге и Китти, чтобы они ушли, и только тогда ответил:
— Лихорадка.
— Иван Васильевич! Лихорадка — это ни о чем! Какая лихорадка? Денге? Тропическая? Грипп?
— Нет, — сказал лейб-медик. — Но название вам вряд ли что-нибудь скажет, Ваше Высочество. Это meningitis.
— Какая экзотика! Тогда меня надо поздравить с тем, что жив. Странно, у меня прививка, вроде. Но это не точно. Иван Васильевич, при менингите бывают искажения слуха?
— Бывает потеря слуха. Вы заметили что-то странное, Ваше Высочество?
— Да, мне кажется странным собственный голос.
— Болезнь еще недостаточно изучена…
— Как и все болезни мозга, наверное. Сколько времени я был без сознания?
— Трое суток.
— Серьезно. Иван Васильевич, но, если это менингококк, вы же должны мне давать лошадиные дозы антибиотиков. Где? Один бульончик! Ну, да! Еврейский пенициллин. Но как-то маловато для менингита. И даже без чеснока!
— Ваше Высочество! Можете чуть помедленнее! — взмолился врач. — Что такое «менингококк»?
— Ну, кто из нас врач! Возбудитель менингита естественно! Бактерия. Или у меня был вирусный менингит?
— Вирусный? То есть ядовитый?
— Почему «ядовитый»?
— Потому что «вирус» по-латыни «яд».
— Да? Не знал. Учил же латынь в универе! Но потом почти не пользовался. Не нужна была. В общем, позор на мою седую голову! Вирус — это одна днк в оболочке, без цитоплазмы. Мельче бактерии.
— Может быть, протоплазмы?
— Я не биолог, Иван Васильевич. Так что могу ошибаться, но, вроде цитоплазма — это все, кроме оболочки и ядра.
— А что такое «антибиотики»?
— Ну, ей богу! Противомикробные препараты естественно: пенициллин, ампициллин, азитромицин.
— «Пенициллин»… вы второй раз это слово произносите.
— Да, старое лекарство, конечно. Но, вроде, еще применяют.
— Это как-то связано с грибами?
Саша пожал плечами.
— Да, вроде из плесени делают.
За дверями послышались голоса, которые Саша идентифицировал как женский, юношеский и детский, и в комнату, шурша шелками вошла дама лет тридцати в сопровождении подростка лет пятнадцати и мальчика лет десяти-одиннадцати.
Дама была не то, чтобы красива, но очаровательна и очень изящна. Тонкое, чуть удлиненное лицо, тонкая талия, покатые плечи, скрытые бледно-золотистой тканью с переливами, которую Саша про себя назвал «атлас», хотя не был вполне уверен. Темные волосы собраны на голове в сложную прическу. Легкий румянец на щеках и словно прозрачная кожа. Широкие рукава, отделанные кружевом, юбка с кринолином и запах духов.
Мальчишки были под стать этой сказочной принцессе. Тот, что постарше, стройный, с правильным лицом и зачесанными набок темно-русыми волосами, был одет в мундир с двумя рядами серебряных пуговиц и воротником стоечкой, без эполетов, зато с погонами. Младший в похожем мундире, но не такой породистый, казался уменьшенной и растолстевшей копией первого.
 
— Ваше Императорское Величество! — с поклоном сказал лейб-медик и пододвинул гостье стул, который тут же был полностью погребен под кринолином.
И поклонился мальчишкам.
— Ваши Императорские Высочества!
Старший из «высочеств» важно кивнул, младший почти не отреагировал.
Дама взяла Сашу за руку и стало очень быстро говорить по-французски. Прикосновение было теплым, нежным и будоражило, но из ее монолога он не понял ничего, кроме своего имени. «Величество» называло его «Саша».
— Извините, — сказал он. — Я плохо понимаю французский…
Обратиться к даме «Ваше Величество» казалось смешным, поэтому он обошелся вовсе без обращения.
Прекрасная гостья посмотрела на него испуганно и перешла на немецкий.
Его он не знал совсем.
— Я не понимаю, — признался он.
Взгляд «Ее Величества» стал отчаянным.
Нет! Это нельзя сыграть. Он почти двадцать лет проработал адвокатом, и научился отличать ложь от правды. Гостья не играла.
Тогда что происходит?
— Саша! Ты совсем меня не помнишь? — с легком акцентом, по-русски спросила дама.
Язык подданных явно давался ей хуже, чем Ивану Васильевичу.
— Можно по-английски, — смилостивился Саша.
Она замотала головой.
— Не надо! Сашенька, совсем не помнишь?
— Я не хочу вас огорчать, но нет.
— А братьев? Никсу? Володю?
— Нет, — вздохнул он.
— Можно я вас представлю? — спросил гостью лейб-медик.
Она кивнула.
Было совершенно очевидно, что дама хочет расплакаться, но она только сжала губы.
— Ее Императорское Величество божьей милостью Императрица Всероссийская Мария Александровна, — сказал врач. — Ваша матушка.
— Что я должен сделать? — спросил Саша. — Поцеловать руку? Я совсем не помню придворный этикет. Вы уж меня инструктируйте, Иван Васильевич.
— Ничего, — сказал Иван Васильевич и перевел взгляд на старшего мальчика. — Его Императорское Высочество цесаревич Николай Александрович. Ваш старший брат.
Толстый мальчик оказался Его императорским Высочеством Владимиром Александровичем.
Лейб-медик снова обратился к прекрасной даме.
— Могу я просить вас об аудиенции наедине?
Императрица кивнула.
— Мне позвать Китти? — спросил врач.
— Я останусь с братом, — сказал старший юноша, он же цесаревич Николай Александрович, он же Никса.
— Я тоже, — сказал младший.
Лейб-медик кивнул, и они с «Величеством» удалились.
— У нас дико красивая мама, — сказал Саша, когда они остались втроем. — Интересно, а если бы я ей так прямо и сказал: «Мадам, вы прекрасны!» — это было бы очень по рабоче-крестьянски?
Никса расхохотался.
— Как ты сказал? По рабоче-крестьянски?
— Я, правда, не помню этикет. Веду себя, как медведь, наверное. Ты меня поправляй.
— А «медведь» тебе подходит, — сказал Никса. — Даже больше, чем «бульдог».
— Почему «бульдог»?
— Прозвища своего тоже не помнишь?
— За глаза зовут «бульдогом»?
— Бульдожкой или Мопсом. Но ты не обижайся. Володю вообще «Куксой» зовут.
Володя насупился.
— Ладно, буду знать, Никса, — сказал Саша. — Могу я тебя «Никсой» называть? Или только на «вы» и «Ваше Высочество»?
— Ты можешь. Володя может. Младшие братья: Алексей и Сергей (когда говорить научится). Сестра Маша. Мамá и Папá. Остальные: «Ваше Императорское Высочество» или на «вы» и по имени и отчеству.
— Спасибо за ликбез. Усвоил.
— Спасибо за что? «Ликбез»?
— Ликвидацию безграмотности. Похоже ваш утонченный двор для меня слишком утонченный.