Настоящая фантастика – 2010
Он уже видел, как отец будет смеяться над ним. Заблудился в собственной комнате! Какой глупый мальчик! И какой смелый!
Ему казалось, что вся мебель и мама с папой куда-то исчезли, и кресла-осьминоги тоже исчезли, что он остался один в этой пустой темноте и темнота начинает сгущаться и наполняется чудовищами, у которых нет ни клыков, ни когтей, ни пасти, ни лап, ни крыльев, а есть что-то непонятное, невидимое и от этого еще более жуткое. Он в страхе опустился на пол и закрыл голову руками.
А потом где-то сзади послышался шелест простыни и приближающиеся шаги босых ног. Гай сразу понял, что это мама, и поэтому даже не вздрогнул, когда в темноте над собой услышал ее успокаивающий шепот. Потом она поставила его на ноги и нежно похлопала по спине. Темнота кругом не стала светлей, но теперь она пахла мамой, и Гай перестал бояться. Мама взяла его на руки и отнесла обратно в его комнату. А он обвил руками ее шею и ни за что не хотел отпускать. Наконец матери удалось высвободиться и усадить Гая на кровать. Здесь темнота отступала, и Гай смог разглядеть добрую улыбку на мамином лице, когда она потрепала его волосы и шепотом спросила:
— Страшно?
Он молча кивнул.
— А как же отважные Рыцари Девяти Лун?
— Дождь, — так же шепотом ответил Гай, показывая за окно. — Они меня не видят.
— Ну, тогда пойдем к нам, потому что на твоей кроватке я не умещусь. Только тихо.
За окном все так же барабанил дождь. Но Гаю было хорошо и уютно лежать под одним одеялом с мамой. Страхи исчезли, как будто их и не было. Гай слушал дождь и улыбался, чувствуя на своей шее дыхание матери, такой большой и теплой, а потом незаметно уснул.
Он проснулся в своей комнате (наверное, мама отнесла его под утро, чтобы не увидел папа) и стал собираться в школу.
Мама с папой уже сидели в креслах, а от их головы и рук тянулись черные щупальца к осьминогам под креслами. Щупальца на руках все время шевелились. Сидение в этих креслах называлось работой. Мама была одета в красивую зеленую блузку и черную юбку до колен, на ногах — новенькие черные туфли. Она всегда перед креслом одевались почти так же, как на ежемесячные физические встречи. По дому мама ходила в тапках, или в старых сносившихся босоножках, или вообще босиком, но для осьминоги каждый раз доставала из коробки свои единственные туфли, а потом, когда рабочее время заканчивалось, прятали их обратно в коробку, чтобы они «подольше были новыми». Она и папу заставляла перед работой надевать парадный костюм, чтобы «держать форму и не разлагаться». Папа нехотя подчинялся, но всегда, как говорила мама, бухтел, потому что считал это «очередной глупостью, которая только отнимает время и никому не нужна».
Сейчас на папе были только трусы. Значит, мама опять ушла на работу раньше.
Гай прошел на кухню, совершенно забыв о своих ночных страхах, открыл и закрыл холодильник (нет ли там бомбы?), подошел к плите (посмотреть, какой мама приготовила завтрак), взял сковородку с запеканкой и, довольный, уселся за стол.
Перед тем как уйти в школу, прощаясь, он потрогал маму за коленку и дождался, когда мамина нога два раза дрогнет в ответ. Проверять холодильник и трогать маму за коленку перед выходом стало его привычкой. К папе, сидящему в кресле, Гай не подходил.
Год назад он увидел, как отец сидя в кресле открывает и закрывает рот, а все лицо у него покраснело и покрылось потом. Гай подумал, что отцу жарко и он хочет пить. В холодильнике нашлась бутылка с минеральной водой. Гай достал трубочку, взял эту бутылку и пошел к отцу. Отец дышал часто-часто, будто ему не хватало воздуха, и Гай подумал, что папе плохо. Тогда он решил вызвать маму. Подошел к ней и начал ритмично стучать кулачком по ее коленке. А когда мама освободилась от осьминога, он показал на отца и сказал, что папе плохо. Мать встала, посмотрела на отца и побледнела. Она отвела Гая в его комнату и попросила не выходить, пока не позовут. Он просидел минут двадцать в полной тишине, а потом к нему зашла мама.
— Папе было плохо? — спросил он.
— Когда я его вытащила — да, а как ему было до этого, я не знаю и знать не хочу. Но сейчас с ним все в порядке. Только ты больше не подходи к папе, когда он в кресле, хорошо? Вообще не подходи.
— И поить не надо?
— И поить, ему так лучше.
— Хорошо. Мам, это оттого, что папа много работает, с ним творится что-то плохое? Давай попросим его меньше работать.
— Послушай, сыночек. — Голос матери дрожал, и Гай понял, что ей очень трудно говорить. — Послушай. Мальчики должны учиться. Мужчины должны работать. И твой отец тоже. Плохо ему вовсе не от работы. Наоборот, если он будет работать меньше или вообще перестанет, то ему станет еще хуже, а то, что ты видел сегодня, будет повторяться снова и снова.
— Мам?
— Да.
— А к тебе можно подходить, когда ты работаешь?
— Конечно. — Мама ласково улыбнулась. — Ко мне можно, в любое время. Должен же кто-то поить меня из бутылочки, когда у меня пересыхают губы, и еще я должна знать, когда этот кто-то уходит в школу, а потом возвращается, чтобы порадовать маму хорошими оценками. — Она улыбнулась и обняла Гая, но он заметил, что мама плачет. После этого он не подходил к отцу. Не хотел, чтобы мама плакала. И еще Гай понял, что маме не нравятся вопросы про папу, и он перестал их задавать.
На стеклянной двери огромного здания, куда он зашел, красовалась табличка «Школа для детей с ограниченными умственными способностями». Гай радовался каждый раз, когда ее видел. Он очень гордился, что учится в такой особенной школе и что у него ограниченные умственные способности. Но Гай был добрым мальчиком и никогда не смеялся над теми детьми, у которых умственные способности ничем не ограничивались. Иногда, глядя на табличку, он представлял себе этих несчастных, и ему становилось жаль их до слез. Бедные, они же ничего не могут и не знают! Стоит им задуматься над какой-то темой или ситуацией, и мозг их тут же начнет разрабатывать ее до бесконечности, придумывать все возможные варианты развития, а из этих вариантов делать какие-то глубокие выводы, а из каждого вывода формулировать новые утверждения, а из тех утверждений выводить новые варианты развития… и так до бесконечности, пока кто-то не остановит, потому что, как говорил учитель философии, нет границ познания. Гай представлял себе, что произойдет с таким ребенком, если его никто не остановит. Он будет вечно познавать какое-либо явление или какую-то тему, но так никогда ее и не познает. До самой смерти этот бедолага с неограниченными умственными способностями будет брести по бесконечной дороге познания. Вот из глаз его текут слезы, из носа — сопли ручьем, но он забывает их вытирать, рубашка вылезла из брюк, развязались шнурки, вся его одежда испачкана соплями и прочей гадостью, все тело в синяках и ссадинах, но он ничего этого не видит, а только продолжает переставлять ноги. Да, тяжек путь познания! Бедняжка уже и сам не рад, что пошел этой дорогой. Ему хочется к маме, домой, хочется есть, но он все идет вперед и не может остановиться. Только время ограничит эти мучения. Обычно после таких кошмарных видений Гая передергивала судорога в плечах, и он старался поскорее задуматься о чем-нибудь другом. И еще он был страшно рад, что его умственные способности ограниченны, что рядом с ним не нужно ставить дядечку или тетечку с часами, которая бы в нужный момент говорила ему, о чем перестать думать, а о чем начать, не нужно было для этих целей надевать осьминога на голову. Его мозг сам устанавливал границы. У него особенный мозг!
Из его класса на пятом этаже была отчетливо видна черта, разрезающая город на две половины. Слева от нее находился район Серых Башен — невзрачные однородные высотки, стоящие в клетках дорог на равном расстоянии друг от друга. Красоты никакой, зато проезды удобные. Справа, просто в Районах, нарушая всякий порядок, стояли дома поменьше, между которыми теснилось множество магазинов, кинотеатров, развлекательных клубов, яркой рекламы, мелких киосков и всевозможных лотков. В районе Серых Башен жили люди-осьминоги, а в другой части города — те, кто их обслуживал. И тут уже не было нужды в домах с хладо- и товаропроводами: у здешних обитателей было достаточно времени, чтобы каждый день выходить на улицу и самим заглянуть в магазин.